Снег

Вьюга окутала город и его окрестности, словно имбирный чай с молоком. Новый день близился, а остатки старого так и не хотели уходить. Как и две старушки на душной кухне в деревянном домике, который обещают снести уже тринадцатый год.

Цветочки на плёнке, заменявшей скатерть, почти стёрлись, растворившись под тупыми вмятинами ножей и кофейными кругляшками от кружек. Вместо почек на веточках проступали крошки микропластика, а в воздухе пахло корвалолом и ещё чем-то затхлым. Наверное, так пахнет старость. Однако сегодня её смрад вызывал особенно сильную тревогу.

— Н., чувствуешь, что-то не то?

— Вспомнила, ты никогда ничего не чувствовала, не так ли?

— Может, чувствовала, — лёгкая улыбка на мгновение выступила на морщинистом лице Н.

— Я видела, ты улыбнулась! Всё же умеем мы, старухи, дурить людей! Не поделишься ли историей, когда ты что-то чувствовала в последний раз?

— А., ты всё такая же безумная розовая пони, как и в юности, — Н. одобрительно покачала головой и усмехнулась.

— Хоть что-то не изменилось со временем!

— Прекрати болтать, пооткровенничать хочешь?

— Хочу, — А. почти засветилась от счастья, которое пыталась скрыть нервным постукиванием ног и намурлыкиванием последней песни, услышанной по радио.

— Значит слушай. Был один... человек. Молодой. Молодой человек. Была у нас с ним некая... либидинозная привязанность. Мы питали друг к другу некие... чувства. Но этот молодой человек не вписывался в стандарты моего распорядка и изрядно пошатывал моё равновесие, заставляя опускаться до своего уровня. Престиж был для меня превыше всего, поэтому пришлось разорвать с ним все связи. Быть может, как раз понимание престижа и ценности человеческих интеракций изменилось, вот только вернуть всё нельзя. Ну и ладно. Ах... о чём это я? Связь была настолько сильной, что разорвать я её не могла. Тогда я осознала... ха-ха... громкое слово... В общем, убедила себя в том, что если я не могу разлюбить человека, то должна заставить его разлюбить меня. Я пыталась стать невыносимой, перечить всему, что было до этого. И плавно, и резко. Но это не помогло. Потому что меня любили любую. С любым цветом волос, в любой одежде, в любом состоянии.

— Ох... И что же было дальше?

— А потом нас разделило расстояние. И я выдохнула с облегчением. Потому что решила, что больше не хочу испытывать ничего подобного, — можно было услышать ком в горле Н. и увидеть проступающие капли "солёного экстракта", которым мироточили её глаза цвета кофейной гущи.

А., прихрамывая, поднялась, чтобы обнять подругу, но вовремя одумалась, поскольку нелюбовь к тактильности тоже не изменилась с годами.

— И чего это ты встала, как DVD-проигрыватель с заляпанным диском?

— Ничего. Как раз собиралась один такой включить, — отшутилась А., — теперь мой черёд душу выворачивать?

— Хм... Удивительно, тебе теперь нужно разрешение для этого?

— Решила хоть раз показаться вежливой. При тебе. А то такое чувство, что мы с тобой скоро коньки отбросим. Вместе. Здесь и сейчас.

— Снова интуиция разыгралась? Почему она у тебя не ограничивается ноющими суставами к дождю?

— А потому что это дар! Наследственное. У нас в роду хранится громадная книга заговоров, заклинаний и народных рецептов. Уже с десяти лет я обучалась гаданию у лучших... э-эх... не вспомню уже, кого... Родственники у меня были. И у тебя были. Может, у нас одни родственники?

— А., ты снова потеряла смысловую нить диалога!

— Ах, точно! Мы с девочками из соседней деревни на летних каникулах собрались гадать на суженого. Одной выпало имя "Пётр". Ей оно никогда не нравилось. А потом она вышла замуж за Петра, представь себе! Ну, и мне приснился сон очень необычный: стоит холм, а на нём плита. Могильная. У-у-у... Жутко? Погоди, дальше — хуже. На этой плите выигра... выйграви... В общем, там имя и фамилия того Петра начерчены с датами рождения и смерти. И что ты думаешь? Всё сбылось!

— Обычное совпадение, ничего более.

— Да погоди ты со своим скептититицизмом лезть туда, где не разбираешься!

Н. снова усмехнулась. По секрету вам скажу, она посмеялась от души. Но никому не говорите! Имидж надо сохранять даже перед лицом Старухи с Косой.

— ... Старухи Косой видела метки я, постоянно смерти предсказывала! А ещё я угадывала, кто с кем шуры-муры крутит в коллективах. И зарплату угадывала.

— Я тоже так могу.

— О-го-гошеньки! Так ты тоже ведьма?

— Дурашка, это называется математика! Есть оклад, ставка почасовая, а ещё и премия. Складываешь эти числа и получаешь зарплату. А ты сама сецчас только что призналась, что ты ведьма! Сейчас тебя в костре сожгу и запеку в картофельной запеканке!

— Даже без... болоньезы?

— И без бешамели. Да-да!

Старушки посмотрели друг другу в глаза: они искрились и горели, прямо как в молодости. В них снова была жизнь, энергия и настоящее спокойствие, больше похожее на упокой.

Включив тот злосчастный DVD-проигрыватель, женщины начали пританцовывать под запись концерта, снятую в их университетские годы, похлёбывая остывший приторный чай с малиновым вареньем и бутербродом с конской колбасой. Теперь конец в домишке, построенном пленными немцами, не казался уже таким печальным. И его не могли испортить ни ковры на стене, ни отсутствие наследников, ни паутина в красном углу, ни липучки для мух, которые вырвали уже половину волос с двух белогривых голов.

Снег тоже белый, тоже седой, он красивый и благородный. Он тоже когда-нибудь оттает, а на его месте вырастет что-нибудь зелёное. Однако почва будет помнить каждую каплю растаявшего снега. Она запомнит всё.