Смерть марксиста

У одного отца было три сына: старший умный был детина, средний был и так и сяк, а младший -- вовсе был марксист.

   В лето 1916 года младшенький пришел к одному знаменитому петербургскому профессору, утер пот со лба да и говорит ему голосом человечьим:

   -- Во-первых, очень жарко, во-вторых, мне этот жестокий полицейско-бюрократический режим смертельно надоел, а в третьих, не можете ли вы меня заморозить?

   -- То есть как заморозить?

   -- А очень просто: при помощи анабиоза. Я ведь знаю, что вы по этим штукам ходок.

   -- Для чего же вам понадобилось?

   -- Да, знаете, режим не нравится. Я ведь сам, изволите видеть, -- марксист.

   -- Ну, что ж, -- утешил профессор. -- С другими еще хуже бывает. Крепитесь.

   -- Я и то. Да уж трудно очень. Хотел издавать марксистскую газету -- не позволяют. Хотел среди рабочих пошататься, потолковать с ними о том, о сем -- не позволяют. Дышать не дают. Решил на это тяжелое время заморозиться, а там, Бог даст, революция будет -- вы меня отморозите обратно...

   -- Гм. На какой же вас срок заморозить?

   -- Годков на пять. Полежу, мороженный, отдохну. Над нами не каплет. А там, даст Бог, революция, свобода и тово...

   -- Семейный?

   -- Напротив. Два брата есть.

   -- Кто такие?

   -- Старший умный детина. Средний и так и сяк...

   -- А вы?

   -- Говорю же вам: марксист.

   -- Оно и видно. Ложитесь, что ли. Заморожу уж, что ли.

   -- Только потом отморозить не забудьте. Я-то знаю вас. Захлопочетесь, отвлечетесь другими делами, а я тут лежи.

   -- Будьте покойны, я вам такой механизм вставлю, вроде часового... Как пять лет пройдет, сразу оттаете...

   -- Пружина, значит?

   -- Во-во.

   Заморозили марксиста, засунули под диван, чтобы не мешал, да и забыли о нем.

   Весной 1921 года, когда пригрело солнышко, выполз из-под дивана марксист, пыльный, вялый, с видом полу-- дохлой мухи, ожившей у оконного стекла. Потер лапками, огляделся -- видит, сидит в уголку профессор, страшный, старенький-старенький, растрепанный, делает губами ему "тсс" и сухим пальцем грозит.

   -- В чем дело, дедушка? -- испуганно прошептал марксист. -- Что это у вас в углу за штука?

   500

   -- Мышеловка. Мышку ловлю. Только вы не шумите, а то убежит -- опять я без ужина буду.

   -- Наверное, сумасшедший, -- соболезнующее подумал добрый марксист и, чтобы перевести разговор, сказал. -- А я, дедушка, оттаял.

   -- И дурак.

   -- В каком смысле?

   -- В анабиозном. Лежал бы себе под диваном да лежал. Как говорится -- лежит, хлеба не просит.

   -- А, кстати, о хлебе... Мне сейчас здорово есть хочется. Что бы такое пожевать?

   Вскочил старик -- седой, страшный, белые волосы дыбом растопырились, заслонил мышеловку да как завопит таково испуганно, таково злобно и бешено:

   -- Пошел вон! Пошел вон! Моя мышка! Моя!

   -- Спятил старичок, -- качая головой, пробормотал марксист. -- Вот тебе и анабиоз. Собственные мозги заморозил. Пойтить домой, что ли? Как-то у нас дома... Все ли живы-здоровы?

   Вышел на улицу -- что за оказия? Семь часов вечера, а Невский пуст -- хоть шаром покати...

   Страшно стало, заорал:

   -- Извозчик!

   Дремавший шофер комиссарского автомобиля на углу встрепенулся и сказал:

   -- Ори, ори. Вот я тебя в Че-ку отправлю -- покричишь там.

   -- В какую Че-ку?

   -- Какие бывают. Красненькие. В пробочную комнатку посадят -- вот и зови извозчика.

   -- Может быть, вы меня отвезете домой, добрый господин?

   -- Ну, что ж... Можно. А наркому скажу, что в Главбенз за бензином ездил. Сколько дадите?

   -- Да рублей пять, что ли?

   -- Чево-о-о?

   -- Пять рублишек. Разве мало?

   Молча шофер откинул дверцу, не торопясь вылез из автомобиля, молча дал марксисту увесистую плюху и, не торопясь, вернулся на место.

   -- За что?

   -- Не смейся, сволочь. Я думал, ты тысяч десять предложишь, а он -- накось! Еще если бы золотой пятерик...

   -- А разве не все равно?

   Молча откинул шофер дверцу, вылез, приблизился, дал полновесную затрещину, снова вернулся.

   -- Господи! А теперь за что?

   -- А не смейся.

   Ничего не понял бедный марксист. Вздохнул и поплелся домой пешком.

   -- Гаврила! Здорово, голубчик!

   -- Барин! Да где ж это вы пять лет пропадали?.. Вот уж и видеть вас не чаял.

   -- Братья дома?

   -- Где там! Старшенького на мушку взяли, израсходовали, а средний в Бизерте живут.

   -- Что это за Бизерта?

   -- Бог-е знает. Не то в Африке, не то где...

   -- Гм... А квартира цела?

   -- Реквизирована. Замкомпоморде.

   -- По морде? Замком? Кого?.. За что?..

   -- То есть видите... Это их так... Сократительно. Заместитель комиссара по морским делам.

   Потер лоб марксист:

   -- Как мне все странно представляется. Может, не совсем еще оттаял? Гаврила, голубчик... Дай мне поесть чего-нибудь.

   -- Где же я вам возьму, барин?

   -- Чудак. Я ведь не прошу тебя котлет де воляй или судак обернуар. Дай мне просто хлеба, молока. Яичницу зажарь...

   Дворник вдруг освирепел:

   -- Я тебе так зажарю, что три дня вертеться будешь! Вам бы всё хиханьки.

   Заплакал марксист.

   -- Не кричи на меня, Гаврилушка. Я был пять лет замер-- знутый и теперь ничего не понимаю. Ну, дай мне кусочек хлебца. Гаврилушка...

   -- Да где же я его возьму, головушка моя горькая!

   -- А ты в лавочке купи, Гаврильчик! Вот тебе рублишка. Хлебца купи, колбаски...

   Плюнул Гаврила, повернулся, ушел в сторонжу.

   -- Куда ж мне теперь идти? -- тоскливо подумал марксист. -- Главное, что я ничего не понимаю. Пойду домой, а там замкомпоморде. Пойду к профессору, а он мышь ловит. На улицу пойду -- шофер колотит.

   Присел на ступенечках собственного дома, поплакал.

   Высморкался в платочек, побрел.

   Опять Невский. Пустынно, жутко... Трах. Чуть не провалился -- яма посредине Невского. Тсс... Кто-то идет. Прижался в какую-то впадину около Пассажа, пропустил... Двое прошли: в балахонах, с нагайками: не то киргизы, не то китайцы -- и говорят не по нашему, а форма будто военная.

   И так страшно сделалось марксисту, что не вытерпел он.

   И раздался по всему Невскому исконный российский крик, тот крик, который испускают испуганные граждане, подобно ребенку, при всякой опасности кричащему "мама": -- Гор-родовой!!!

   Подошел какой-то с красной повязкой. Взял за руку:

   -- Так, так. Городового уже на Невском кличете. Пожалуйте в Че-ка.

   -- Вы кто?

   -- Такой-то.

   -- Ваше удостоверение?

   -- Вот паспорт.

   -- Этого мало. Где трудовая книжка?

   -- Я вас не понимаю.

   -- А я вас очень хорошо понимаю. У вас паек какой категории?

   -- Я вас не понимаю.

   -- А я вас понимаю замечательно. Социал-соглашатель! Саботажник!

   -- Никак нет. Православный.

   -- Может, вы сумасшедший?

   -- Никак нет. Я пять лет в анабиозе был. Замороженный. Нынче только из-под дивана вылез.

   -- Что ж мне с вами делать? Конечно, я вам верю. Анабиоз там, наука, прочее. Но поймите, что вы нам не подходите. Вы, как шило из мешка, выпираете. У нас уже все обтерпелись, мы их постепенно приучили, а вас одного приучивать -- это атанде-с. Товарищ Гнусис, выведите его в расход.

   -- То есть на улицу? -- обрадовался марксист.

   -- Гм... Да... Там видно будет, -- устало промямлил комиссар.

   Вышли.

   -- Куда вы меня? -- доверчиво спросил марксист.

   -- К стеночке, голубчик.

   -- Ну, спасибо. Мне бы прислониться. А то устал я -- смерть как.

   Глаза его слипались. Прислонился к стенке и пробормотал:

   -- Убейте меня, если я что-нибудь вообще понимаю. Так и сделали.

Больше коротких рассказов