"Смех мертвых звезд". Глебомукки

Серафим всегда мечтал понять, какие тайны таит космос. Звезды ему казались не просто небесными объектами, а чем-то недосягаемым, но одновременно завораживающим и таким манящим, как сладкий алкоголь, который опьянял голову.

Его стихи и песни, которые он писал исключительно для себя и близких, были наполнены вопросами о жизни, смысле, философией, той космической романтикой, которую он не мог почувствовать ни с одной девушкой, которую встречал.

Глеб же был одним из немногих слушателей Сидорина, который часто приходил к нему домой по вечерам, слушал песни со стихами, а иногда они даже умудрялись вместе что-то сочинять, понимая друг друга с полуслова.

Викторов когда-то тоже сочинял, но в какой-то момент слова перестали складываться, а рвение к этому делу угасло. Поэтому теперь он только составлял компанию своему близкому товарищу.

В один из таких вечеров, когда парни обсуждали свою жизнь и курили на балконе, смотря на звездное небо, которое сегодня было особенно чистым:

— В последнее время я, кажется, тоже гасну, как звезда, — выдохнул Сима вместе с дымом едких сигарет.

— Почему это? Мне казалось, твои произведения, как всегда, прекрасны.

— Но ведь ты тоже перестал писать. Может, мои силы иссякли? Я не могу найти вдохновения даже в бесконечной вселенной! Моя вечная муза будто перестала сиять... — Он поглядел на кудрявого, который смотрел вдаль. Его кудри развевались по ветру. Серафим задержал взгляд на чужом профиле, а после отвернулся в ту же сторону, облокачиваясь о перила балкона.

Глеб, затягиваясь сигаретой, задумался. Вдалеке был слышен гул города, а по коже пробегали мурашки от прохлады воздуха.

— Может, стоит поискать музу не только в космосе? У тебя ведь все о нем. На земле тоже много всего: природа, птицы... люди, в конце концов.

— Люди?.. Звучит неплохо, только вот их тоже немного. Хотя... — Серафим резко затушил сигарету об перила и выбросил в пепельницу, скрывшись за дверью балкона. Вернулся он уже со своим блокнотом и ручкой.

Он открыл чистую страницу и начал лить на нее слова. Казалось, что он даже не думал, а слова появлялись сами.

Викторов лишь покачал головой и тоже закончил курить.

— Я же говорю, иногда нужно, чтобы тебя просто направили.

— Да-да... ты прав... — Серафим выводил буквы с большим энтузиазмом, иногда запинаясь, зачеркивая. Он даже не заметил, как Глеб отвел его обратно в тепло и усадил на диван в гостиной.

Закончив писать второе четверостишье, Сидорин отложил ручку.

— Глеб, ты просто невероятный друг! Я, наверное, уже давно должен был посвятить тебе что-то. И твои слова натолкнули меня на этот стих. — Парень начал зачитывать свое небольшое произведение. В нем было выражено все о том, как они близки, как могли часами сидеть и сочинять лирические истории. Все было закручено вокруг их дружбы. И это кольнуло сердце Викторова.

Разве можно было считать просто дружбой то, что они разделяли почти все чувства и эмоции вместе? Разве можно было считать просто товариществом ту близость, которую они выстроили за все общение?..

— Хороший стих, Сим. Очень, — произнес он и пододвинулся ближе. Его голова опустилась на плечо старшего. — Рад побыть твоей музой.

Тишина окутывала их. Рука Серафима легла на чужую голову, зарываясь в темные кудри.

— Я... недавно думал о кое-чем, что давно меня волновало, — начал Сидорин, замедляя свои поглаживания.

— О чем? — тихо спросили чужие уста.

— Вспоминал то, как только начал писать стихи и песни. Даже нашел несколько... Там было много посвященных моей бывшей любви. Но когда произошел разрыв, я больше не мог писать о ней. И я начал писать о звездах. А потом в моей жизни внезапно появился ты, и... недавно я начал замечать, что в моих стихах переплетается космос с тобой. В них столько твоих образов, которые так хорошо вписаны, что ты, наверное, даже не замечал...

— Моих образов?.. — переспросил Глеб, перебивая его и поднимая голову с плеча. Но рука второго все еще оставалась на его затылке.

— Да, именно твоих. Кому бы я ни зачитывал столько из своих произведений, никто не проникался в них так, как ты. — Сидорин сглотнул ком в горле, который вдруг образовался в совсем неудачный момент. — Ты стал моим космосом, моей любовью. Возможно, ты это посчитаешь ужасным, но я не могу больше притворяться, что между нами ничего нет.

Вдруг рука младшего скользнула по чужой щеке, ощущая покалывающую щетину. Воздух накалился. Это было признание всех чувств, которые были абсолютно взаимными.

— Ты тоже мой космос, Сим. Ты моя самая яркая звезда, что я только мог увидеть на небосводе. — Оба чувствовали, как их сердца забились быстрее в унисон. — Я врал тебе все это время, что перестал писать. Да не только тебе, а всем! Мои стихи заполнились твоими голубыми глазами, твоими словами, которые ты мне так часто говорил. Твоими нечастыми случайными прикосновениями... И я думал, что ты отречешься от меня, если узнаешь о моей тайне, но видимо и эта тайна у нас была одна, — по его лицу расплылась улыбка, он чувствовал теплоту щеки под своими пальцами.

— Видимо, одна, — кивнул старший, и они обнялись крепко, как делали всегда. Но кажется, эти объятия затянулись дольше, чем обычно.

Глеб вдруг рассмеялся в чужое плечо:

— Мы с тобой как самые настоящие погасшие звезды, которые снова начали искриться и разгораться. — В груди действительно расползлось горячее, нежное чувство, будто он расцветает заново, чувствуя обвивающие его ладони.

Сидорин лишь кивнул, тихо хохоча:

— Может, у нас не только одна тайна, но и судьба.

— И, возможно, навсегда, — прошептал Глеб, сливаясь в первом, самом искреннем поцелуе.