Служение

В покоях Владыки полутемно и тихо. Мрак рассеивает лишь приглушенное, мягкое сияние рассыпанных по плечам склонившегося перед восседающим на подоконнике Вала его советника волос, хранящих в себе угольное, не жгучее, тепло, и мелких крапинок на бледной коже.
Майрон методично, аккуратно проходится затянутыми в тончайший паучий шелк пальцами по лежащей в его крепких узких ладонях стопе, растирает масло умелыми, очевидно уже привычными движениями. Касания пропитанной маслом ткани сильно мягче обнаженных рук кузнеца.
Мелькор не смотрит на него. Подтянув не занятую ногу к груди и оперевшись руками и подбородком на ее колено, он рассматривает черную пустошь ночного неба за окном. Не видно ни единой звезды, и это успокаивает. Теперь, ограниченный собственной хрупкой, неизменной, смертной фаной, он рад каждому моменту, когда дым над Ангбандом достаточно плотен. Это дает какое-то странное чувство защищенности. Точнее, усиливает его.
От созерцательного равнодушия его отвлекает выбивающееся из ставшего уже привычным ритуала касание. Майрон вжимается губами в тонкую косточку над лодыжкой, беззвучно урча, полуприкрыв почти блаженно золотые очи.
Мелькор усмехается. Такое выражение вечно сокрытых, спящих в глубине сути, чувств майа ему неизменно льстит. К тому же, мягкие, четко очерченные губы хорошо чувствуются на коже.
Приятно.
Но льстит больше. С постепенным рассеиванием отведенной ему Отцом Воли в земле и последователях, сам он все менее уверен в тех, кто остается на его стороне. Разъедающие саму его суть, самую уязвимую, болезненно раненую его сердцевину, сомнения растут снова и снова...
Он смотрит на Майрона. Поддевает ногой острый подбородок.
...оттого столь открытое преклонение наместника не просто приятно - необходимо, как стали необходимы после возвращения воздух и пища. Лишиться его кажется слишком вероятным, очевидным событием...
Но майа окружает его восхищением, превознесением, держит крепко и чужое преклонение - никто в крепости не смеет выразить даже тень сомнения, - и порой панический страх отступает достаточно далеко.
Майрон смотрит на него, подняв послушно голову, будто перед ним все еще то же самое существо, во всем своем могуществе, что некогда позвало его за собой.
Нет, не будто, мысленно поправляется Мелькор. Так и есть, майа много раз доказывал, что его отношение не изменилось. Что для него его Вала - всегда его Вала, что на пике сил, что в нынешнем состоянии. А он способен заставить всех думать так же и даже не сомневаться.
Мелькор, усмехаясь, упирается пальцами ноги в шею майа.
Раньше Майрон был будто бы меньше него. Теперь, когда исполненный изящества и с тем тонкости, змеиной холодной гибкости его облик навсегда замер в ловушке смертности и неизменности, Наместник Ангбанда ему равен, даже чуть выше и шире в плечах, чем Владыка.
Мелькору нравится. Понять, что ему именно нравится чужая фана, заняло долгое время, но теперь он способен сказать это достаточно уверенно.
Сказать, конечно, не вслух, но он опускает руку, чешет тут же подставившего голову не лучше своих дурацких волков майа, пробираясь ноющими пальцами, затянутыми в такой же тончайший шелк, в теплые мягкие волосы. Тянет, дергает, гладит...
- Еще, - мурлычет он, поворачивая ногу так, что изящная косточка на лодыжке оказывается совсем близко к губам майа. И тот прикрывает глаза, снова подставляя ладони, бережно стискивает пальцы - и касается. Жмется губами к коже, нежной и прочной, едва не скуля, едва не дрожа от полуэкстатического удовольствия.
Мелькор знает, что, снимая с плеч управление Ангбандом на те краткие мгновения, что они проводят вместе, Майрон теряет и жесткую, холодную, властную уверенность в собственных силах. Перед Вала снова оказывается не Гортхаур, держащий в железном кулаке системы крепости, не Саурон, знающий о каждом здесь живущем больше, чем тот знает о себе. Перед ним на коленях замирает снова Майрон.
Его Майрон, который когда-то зацепил его тем огнем в глазах, что до сих пор горит, тем мятущимся духом, что до сих пор следует давней неосуществимой мечте - уравнять всех. Его Майрон, который жаждет неумолимо быть полезным. Жаждет не служить, как валинорские псины из свиты Оромэ, но иметь позволение выражать идущую из его собственной сути верность. Майрон, считающий себя не более чем хорошим орудием в его руках и воле - и это убеждение никак не перебить, но от беззаветности его становится тверже собственная вера - здесь даже несмотря на смертную фану, его боготворят искренне. Здесь во имя его умрут и отдадут воплощенное бессмертие даже без приказа. Здесь он был и остается единственным Владыкой.
Майа поднимает глаза, притираясь скулой к его голени.
- Нужно размять вторую, - чуть подсевшим голосом выговаривает он, и Мелькор усмехается. Он отлично знает эту хрипотцу.
Если однажды Майрон и окажется привязан к одному образу, то из-за жадности горящего в нем огня. Из-за жажды поглотить весь мир. Получить все. И... Из-за собственного вожделения.
Окружить Вала собственным огнем, уберечь и вознести - это стремление естественнейшим и красивейшим образом сплетается в нем с алчным восхищением, с желанием доставить ему удовольствие, со страстью, достойной пламени.
И это тоже весьма льстит. Достаточно, чтобы привыкнуть. Чтобы пользоваться.
Достаточно, чтобы в итоге позволять многое. Больше, чем кому-либо. Подпускать ближе, чем кого-либо.
Достаточно... Чтобы и бояться сильнее. Бояться не только того, что это его используют, как источник личного могущества - но и того, что оставят.
Сейчас страх притих. Сомнения тянут, но слабо, не мешая наслаждаться. Наверное, все же переломным моментом стал тот, ужасный то ли скандал, то ли истерика, когда он все же потерял над этим страхом контроль - и если бы у Мелькора была хоть капля стыда, возможно, вся она ушла бы на то, чтобы винить себя за брошенные в лицо советника слова. И все же, даже после них, Майрон, его драгоценный Огненный, - здесь, подле его ног, мягко растирает холодящее кожу успокаивающее масло по белой коже уже второй стопы - ноющей еще после тяжелого дня в почти непрерывном движении.
Мелькор почти не сомневается в нем больше.
Невозможно всерьез сомневаться в том, кто на тихом, низком, глушащем валарине, который не позволяет лгать, говорит тебе в лицо: "Если ты заберешь то, что вложил, от меня ничего не останется. Тот, кто я есть, был тобою создан", - без капли сомнения в твоем праве действительно забрать. Без капли сопротивления твоему праву.
Мелькор расслабленно откидывается на оконное стекло, ежится - холодом веет даже через меховой плащ, но прикрывает глаза. Касания Майрона привычны и приятны, у него отлично получается справляться с уязвимостями фаны Владыки. Беречь, нежить, лелеять... И в то же время, майа способен и на гораздо, гораздо большее.
Вала усмехается мечтательно. Майрон слушается его желаний самоотверженно и безукоризненно, едва ли не предугадывая их, но не допускает вреда, даже когда он сам в порывах удовольствия готов стерпеть страх и боль. Не допускает страха - но любой его удар, которого не заслужил кто-то иной, принимает на себя... Едва ли не с удовольствием.
- Майрон.
- Мой господин.
- Поклянись мне в верности.
- ...именем Мрака, именем твоим, нерушимо и незыблемо, мой Вала - я верный и преданный твой слуга.
- Хороший мальчик.
Эта клятва даже не имеет силы. Они оба это знают. Им просто обоим равно приятно произносить и слышать ее.