Случайность

– Да что?!

Олежа смотрит напугано. Зрачки сузились, губы сомкнулись в тонкую нитку. Рука, только что легшая на плечо, отдёргивается так резко, что ударяется локтем. Он даже не шипит от боли, просто сжимается на кресле, разом теряя всю сегодняшнюю живость. Такую редкую.

Пальцы сводит на руле, костяшки белеют. Барабанит ливень, дворники противно скрипят по стеклу. Машина спереди начинает движение, Антону нужно сняться с ручника, ехать за ней, фокусироваться на дороге, следить за водителем справа, пытающимся влезть перед ним. Как не вовремя. Как не вовремя.

Получается выдавить только:

– Прости, я... Эти пробки.

– Ничего.

Антон, выругавшись в сторону всё же влезшего водителя, успевает заметить, как Олежина рука медленно ложится на потёртые джинсы. Даже аккуратно, будто теперь за резкое движение Антон на него накричит.

Светофоры спереди, как назло, горят зелёными сигналами, поток движется в хаотичном безумии. Кто-то резко их обгоняет, обдавая брызгами. Кто-то сигналит.

– Я правда не специально.

Внутри искрится раздражение. Антон слышит его в своей интонации. Разговору это совершенно не помогает. Антон от отчаяния сигналит какой-то замешкавшейся на повороте машине. Краем глаза видит, как Олежа крупно вздрагивает.

Чёрт.

Голос у Олежи совсем разбитый и тихий:

– Я понимаю.

Да, понимает. Олежа как-то заикался, что отец у него был вспыльчивым. «Эмоциональным» – поправлял он себя. Оправдывал его проблемами на работе, нестабильной экономикой и попытками удержать на плаву целую компанию. Конечно, он иногда срывался. «Но не на меня», – спешно уточнял Олежа. «Не так часто и по делу», – добавлял он, задумавшись. А через мгновение уже выдавливал из себя хрупкую улыбку, шутил, что бабушка права и рыжие всегда такие по характеру, вспоминал взрывную Олю. Уводил разговор.

Тогда Антон заметил эту нервозность и какую-то грустную тоску, но не придал значения.

Они наконец встают в пробку, машины теснятся друг к другу, не давая пространства для маневра. Поток останавливается. Антон нервно выдыхает, расслабляя руки на руле.

– Что... Что ты хотел спросить?

Выходит фальшиво, с отголосками нерастраченной злости. Олежа до сих пор сидит так, как и до этого, – скукожившись, став маленьким, насколько это возможно, – только отвернувшись к окну.

– Уже не важно.

– Нет, это важно! – Олежа снова дёргается. – Прости, послушай... Я понимаю, что иногда бываю раздражительным, но это не из-за тебя.

– Я знаю.

– Но всё равно прости.

– Не надо извиняться. – Олежа тихо выдыхает. – Это обычная человеческая реакция. Мы не роботы, чтобы постоянно контролировать каждое слово, действие или интонацию.

– Да, но ты испугался.

– А это уже мои проблемы, не твои.

– Но всё же... Что ты хотел сказать?

Олежа отворачивается от разглядывания разводов на стекле. Смотрит прямо в глаза. Кивает сам себе.

– Там у кафешки название смешное было.

– Какое?

Он опускает взгляд, сжимая кулаки на коленях.

– Я уже забыл.

Антон осторожно накрывает его руки ладонью, медленно. И говорить старается спокойно.

– Хочешь, мы заедем куда-нибудь? Отмазки в стиле «у нас дома есть еда» не принимаются.

Олежа хмыкает, улыбнувшись. Антон не знал, что маленькая улыбка может принести столько облегчения.

– А давай. Сейчас посмотрю, что тут есть по дороге.

Антон убирает руку. Олежа тянется за телефоном на приборной панели и зарывается в поиски.

Пробка начинает движение. Перед ними снова влезает кто-то особо одарённый. Антон его пропускает, спокойно лавирует в потоке машин, дождь задорно стучит по крыше. И он тоже улыбается.