Слово есть, а .... нет?

Летний Петербург томился в зное. Воздух над Невой стоял густой и плотный. Граф Бенкендорф, шёл к дворцу с докладом. Настроение у него было прескверное. — Это не служба, а сплошное наказание — бормотал он себе под нос, переходя на немецкий, когда русских слов не хватало для выражения всей глубины его негодования. — Эти бездельники из патруля проворонили студента, который потом целый час толкал крамольные речи на главной площади! Допросить их как следует? Бесполезно. Простофили. Diese verdammten Dummköpfe... /Эти проклятые идиоты.../

Он шел по усыпанной гравием дорожке, хмуро глядя себе под ноги и мысленно уже составляя разнос для провинившихся агентов. Ругань лилась из него почти музыкально. — Набрали по знакомству, служить не умеют, один срам... in den Arsch... /В жопу.../ — выдохнул он, имея в виду не конкретное анатомическое место, а всю сложившуюся ситуацию и обобщенно, виновников этого безобразия.

И в этот самый миг, из-за кустов сирени вылетел малый жеребёнок. Это был цесаревич Александр Николаевич, коему шел седьмой годок. Он улепетывал от няньки, которая безнадежно отстала где-то позади, и несся прямо на графа, сияя курносым личиком от восторга и свободы.

Бенкендорф замер. Его мозг, зафиксировал столкновение (не сколько физическое): вот он, наследник престола. Вот только что с его, бенкендорфских, уст слетело слово... неподобающее. Совсем неподобающее. И прозвучало оно аккурат в тот момент, когда данное дитя поравнялось с ним.

Цесаревич, пробегая мимо, уловил незнакомое, но сочное слово. Он резко затормозил каблучками, подняв облачко пыли, и уставился на графа с живым любопытством.

— Здравствуйте, граф! — выпалил Саша на одном дыхании. — А что такое Арш?

Бенкендорф почувствовал, как под спине выступает холодный пот. Ситуация была щекотливее некуда. Он выпрямился, насколько позволяло состояние, и постарался придать лицу выражение безмятежной мудрости. — Ваше Императорское Высочество, вам послышалось. — прошептал он сипло, надеясь, что голос его прозвучит убедительно.(зря) — Такого слова не существует.

Эффект получился обратный. Цесаревич был мальчиком смышленым и за годы недолгой жизни уже усвоил главную аксиому двора: если взрослые говорят, что ничего не случилось или этого нет, значит, случилось что-то ужасно интересное или это определённо есть. А уж если сам грозный начальник жандармов, который знает все и про всех, вдруг бледнеет и шепчет... тут точно секрет! — Не существует? — Александр склонил голову набок, как воробей. — Если вы сказали, значит, есть! — фыркнул он, блестя глазами. — Иначе откуда бы вы его взяли?

Бенкендорф открыл рот, чтобы возразить, но цесаревич уже пробовал новое слово на вкус. — Арш — тихо произнес он, словно катая во рту леденец. Потом громче, с утвердительной интонацией — Арш! А по-русски это как?

— Это... это... — Бенкендорф оглянулся по сторонам в поисках няньки, но та словно сквозь землю провалилась.(что за день..) В груди у графа зарождалась истерика.

— По-русски, граф? — настаивал маленький наследник, топнув ножкой в отличной туфельке.

— Это... — Бенкендорф обреченно выдохнул, понимая, что от этого почемучки не отвяжешься. В конце концов, он жандарм, он должен уметь находить выход из любого положения. — Это, Ваше Высочество, просторечное обозначение... нижней части спины. В простонародье говорят...з — он осекся, не в силах выговорить это вслух перед отроком царских кровей.

Но было поздно. Александр понял все. Слово ему понравилось. Оно было коротким, звонким и явно из тех, что говорят шепотом за дверями. — А! Жопа! — звонко, на всю аллею, провозгласил цесаревич, смакуя слог. — Арш и жопа!

Бенкендорф побледнел. Ему показалось, что даже птицы в Летнем саду перестали петь, а статуи замерли в еще большем ужасе. Но цесаревич на этом не остановился. Ему понравилось эхо. — Жо-па! — заорал он, подпрыгивая. — Арш! Жопа!

В этот момент из-за поворота, тяжело дыша, вылетела перепуганная нянька, но замерла, увидев страшную картину: начальник Третьего отделения, словно столб, стоял перед наследником, который с упоением выкрикивал неприличности.

А затем из-за той же сирени, но с другой стороны, донесся громоподобный, леденящий душу рык — АЛЕКСАНДР!

Голос был хорошо знаком обоим. Он не терпел возражений и не нуждался в представлении. Государь император Николай Павлович, прогуливавшийся неподалеку, услышал достаточно. Он вышел из-за куста. Он был в сюртуке. Его взгляд уперся в сына, который сиял улыбкой, потом скользнул по остолбеневшему Бенкендорфу.

Бенкендорф лихорадочно пытался сообразить: он окликнул сына или его? Окрик относился к цесаревичу, но слово, которое услышал император... видел ли он, кто был учителем?

Пауза длилась вечность. Бенкендорф чувствовал себя заговорщиком, пойманным с поличным на месте преступления. Его лицо, привыкшее ничего не выражать перед лицом любой угрозы империи, сейчас выражало полную растерянность и шок, в перемешку с ужасом.

Царевич же, нисколько не смутившись присутствием отца, подбежал к нему, дернул за полу сюртука и сияя, сообщил, желая поделиться открытием — Папенька! А я новое слово знаю! Граф Бенкендорф меня научил: АРШ! Это по-немецки, а по-нашему — ЖОПА!

Император Николай медленно перевел взгляд с восторженного лица сына на каменно-бледное лицо начальника Тайной полиции. В глазах самодержца, прошедшего сквозь огонь и воду, мелькнуло что-то странное. Возможно, это было подавленное желание расхохотаться. Но он сдержался. — Вон. — тихо сказал он сыну, кивнув в сторону подбегающей запыхавшейся няньке.

Александр, довольный произведенным эффектом, умчался, оставив мужчин наедине.

Бенкендорф стоял навытяжку, чувствуя себя мальчишкой, пойманным за кражей варенья. Император молчал, и это молчание было самым страшным в жизни Бенкендорфа.

Наконец, Николай Павлович подошел к нему вплотную и негромко, почти ласково, осведомился — Александр Христофорович, я надеюсь, лексикон моего сына пополнится исключительно в Вашей компании? Или мне приказать, чтобы отныне все донесения из Третьего отделения вы составляли исключительно при мне и вслух? Дабы я мог проконтролировать, каким именно словам Вы обучаете моих детей.

Бенкендорф открыл рот, но не смог издать ни звука. Он лишь сглотнул, понимая, что эта история теперь будет жить вечно. И что, кажется, только что он лишился года жизни, но приобрел общее с императором маленькое, постыдное воспоминание, которое в будущем скорее перерастёт в анекдот.