Следующим летом.

Чонин каждое лето садился в старый отцовский автомобиль, на протяжении двух часов считал белоснежных аистов и бесчисленные снопы с сеном, чтобы хоть чем-то занять себя в дороге, листал старые журналы, уже выученные наизусть, и играл с отцом в города, постоянно сбиваясь после десятого. Дальше буквы путались, названия забывались, а в машине становилось неимоверно скучно.

По приезду он выбегал из машины, на лету накидывая на плечо потрепанный рюкзак, спотыкался о затекшие от долгой дороги ноги, а потом долго и с небольшой неохотой тонул в объятиях бабушки. Выслушивал, каким тощим он стал за год, терпел то, как его трепали по голове и зачем-то ласково тягали за ухо, прощался с отцом и оставался в собственном распоряжении на три месяца.

На долгих три месяца.

Он не до конца понимал, зачем родители увозили его из города в деревню, зачем оставляли на попечительстве бабушки, чем это помогало «расти его личности», как говорили родители, если он не делал здесь ничего сверхъестественного. Его сверстников здесь почти не было, деревню можно было обойти за пол часа медленным шагом, а в лес — на речку — пускали нехотя, и то перед этим выпытав обещание «вести себя аккуратно» и «не утонуть к чертовой бабушке».

Первое его лето в деревне вышло размеренным. Не особо насыщенным, таким, что мальчишка мог с уверенностью назвать его «почти скучным». Приезжая в следующие разы он уже знал, перед крыльцами каких домов можно ожидать лая собак, знал, что лучше не ходить мимо автобусной остановки после десяти, потому что там его могли подхватить сомнительные личности в цветных олимпийках и с тлеющими сигаретами в зубах, знал, когда течение в речке становиться сильнее обычного, и когда начинался сезон яблок и ягод.

На удивление, ему не хватало тех ягод, что можно было найти у бабушки в саду. Поэтому, накинув капюшон кофты на голову и сжавшись до размеров щуплого второклассника, двенадцатилетний Чонин умело воровал чужую ежевику, окрашивая пальцы в смесь фиолетового и розового, в зависимости от того, насколько спелые ягоды ему попадались. Он морщился от кислоты и дергался от звуков шагов, боясь, что его раскроют, но адреналин давал своё, заставляя тянуться руками всё глубже и глубже в кусты, пока его не перевешивает, и Чонин с треском не падает в заросли колючих ветвей.

Он шипит от неожиданности и не сразу понимает, что кто-то протягивает ему руку, предлагая помощь выбраться из кустов. Мальчишка хватается разноцветными пальцами за чужое запястье, окрашивая белые рукава кляксами, и отряхивается от листьев, колючек и живности, успевшей к нему прицепиться.

Его изучают с хищным интересом, и Чонин может поклясться, что чувствует как чужой взгляд щекочет его щеки, плечи, руки, а потом и разноцветные рукава.

— Ой, прости, — в спешке выдает Чонин, зачем-то пытаясь отряхнуть рукава его спасителя. Мало ли получится смести кляксы как пыль.

Мальчишка напротив усмехается от его действий, и Чонин только сейчас понимает, в каком положении его застали, и что он сейчас делает. Он пристыжено поджимает губы, желая провалиться под землю, лишь бы не терпеть насмешливого взгляда.

— Я… мимо проходил, думал, может… — он пытался найти слова для оправдания, но, кажется, делал только хуже, поэтому сдался и выдал всё как есть. — Просто тут ежевика самая вкусная в округе, понимаешь?

— Понимаю, — кивают в ответ, и в Яне что-то расцветает.

— Так ты тоже пробовал их? — он сразу же вытягивается, с плеч падает груз смущения, когда он понимает, что не один воровал чужие ягоды.

— Конечно пробовал, это же моя ежевика.

До этого Чонин думал, что невозможно испытать такого спектра эмоций в одну секунду, но сейчас, пройдя путь от облегчения и радости до откровенного ужаса, перед этим перепрыгнув непонимание, волнение и стыд, убедился, что даже невозможное возможно. Он как рыбка открывает рот, закрывает обратно, не роняя и слова.

— Стыдно то как… — бормочет он. Обидно вышло. Теперь с ним вряд-ли захотят дружить.

Не то, чтобы Ян ожидал этого предложения, всё же мальчик перед ним был немного старше, взрослее и на вид осознаннее, но росток надежды пробился в нем ещё тогда, когда ему протянули руку помощи. Теперь, после такого позора никакой надежды и быть не может.

Мальчишка смеётся. Чонин недоверчиво смотрит исподлобья. Его смех не злой, скорее теплый и непривычно бархатистый.

— Не думай об этом, лучше пойдем ко мне, у мамы где-то было ежевичное варенье, тебе понравиться, — вместо упрёков говорят ему. Глаза Чонина вмиг зажигаются. Воспрянув духом он следует за мальчишкой по пятам.

В тот же вечер он узнаёт его имя. Оказалось, что Чан жил в деревне с детства. Он пригласил мальчишку к себе на чай один раз, затем ещё на следующей неделе, потом они вместе стали бегать на речку, а в итоге и вовсе — таскать чужие ягоды с кустов.

— Никто же не виноват, что в этом году у нас черешня не уродила, — оправдывался за обоих Чан. Чонин сыто улыбался, растягиваясь на старой нагретой черепице, местами покрытой мхом. Мальчишки забрались на крышу дровницы, пристроенной к дому, и сейчас собирали солнечные лучи, уплетая запрятанные в карманы ягоды.

— Именно, — соглашался Чонин, наслаждаясь его компанией и жарким июльским солнцем.

Они подкармливали уличных собак, подолгу разговаривали, сидя у Чонина на крыльце, а его бабушка изредка поглядывала на них с окна и улыбалась своим мыслям. Они рассматривали звезды, и Чан рассказывал про созвездия. Тыкал в небо пальцем, рисовал на нём узоры, что-то рассказывал. Чонин завороженно смотрел то на него, то снова на небо, но каждый раз возвращался к огонькам, горящим в его глазах.

— Знаешь, — в один из таких вечеров сказал Чонин. — У меня особо не было друзей до тебя. Что странно, ведь в городе намного больше мальчишек, но ни в одном из них я не нашел такой искренности и теплоты, как в тебе. Они готовы засмеять за любую мелочь, а ты, кажется, закроешь глаза даже на самую большую совершенную мною глупость.

И Чану это откровение показалось до боли взрослым, хотя он сам-то был всего на два года старше, и уж точно не ему говорить об «осознанности» в чужих словах. Но ему казалось, что двенадцатилетний Чонин не заслужил повода, чтобы узнать о том, какого это быть «засмеянным» другими мальчишками.

— Ты тоже, — коротко ответил Чан. — Тоже хороший. — И широко улыбнулся. Так, как делал всегда.

Именно после их знакомства у Чонина появилась одна причина, из-за которой хотелось вернуться в деревню. Он отсчитывал дни до лета, за неделю до выезда собирал вещи, мечтал о жарком солнце и теплой компании, сгорал от нетерпения, хотел бегать на речку, сидеть допоздна на чужой кухне, ставшей родной, случайно пачкать руки ежевичным вареньем и надевать баранки на пальцы. Долго смеяться, разговаривать и смотреть на звезды.

Четыре лета подряд отмечались в его жизни как «лучшее время в году», и он считал себя самым счастливым человеком, когда снова вдыхал пропитанный хвоей воздух.

— А это Лира, — Чан выводил маленькое созвездие пальцами. — Вот, между Геркулесом и Лебедем.

Чонин следил за направлением его руки и отчаянно пытался найти названные созвездия. Получалось не всегда, но он старательно запоминал их. Чан рассказывал много, делился всем интересным, что узнавал об астрономии, грезил учится в хорошем университете…

— Небо сегодня чистое, — Чонин закидывает руки за голову. — Завтра будет жарко. Можем на речку сходить.

— Ага, — Чан задумчиво крутил в руках сорванную травинку, случайно щекоча лежащего рядом Чонина. — Я, кстати, подал документы…

— Эй, прекрати, щекотно же! — с легким возмущением прервал его парень, выхватывая из его рук колосок.

Чан хихикает, сдаваясь, и снова смотрит на небо. Может не стоит портить момент разговорами об учёбе? Всё же Чонин приехал сюда отдыхать, а не слушать про это…

— Так что ты там говорил? — прерывают ход его мыслей.

— Пойдем, пойдем, можем и не на речку, сразу до озера дойти, — отмахивается Чан. — Пол часа ходьбы по лесу, но зато виды красивые!

Чонин с наслаждением растягивается на примятой траве и невольно жмется ближе к чужому плечу.

***

Июль, казалось, длился вечность, из-за своей жаркой погоды. А август пробежал так быстро, что Чонин не успел опомниться, как уже стоял с собранными вещами на крыльце бабушкиного дома.

Он видит, как из-за густых яблоневых ветвей выныривает Чан с грустной улыбкой на губах.

Они идут по пыльной дороге, до самого конца улицы — там их ждет одинокая остановка, где Чонин сядет на автобус и уедет в город. Обратно домой.

Покачиваясь из стороны в сторону, парень замечает, как Чан неуверенно скользит взглядом по сторонам, глубоко вздыхает, чтобы что-то сказать, но по какой-то причине не решается, и просто молча идёт дальше.

Останавливаясь у остановки, выкрашенной в зеленый цвет, Чонин по привычке протягивает Чану ладонь с оттопыренным мизинцем, в знак обещания.

— Увидимся следующим летом? — он ярко улыбается, а в сердце Чана что-то болезненно колет. Он не протягивает руку в ответ и ничего не обещает, а только отводит взгляд в сторону.

— Я уеду учиться, — бесцветно говорит он, мысленно стуча себе по голове. — В другую страну.

Лай собак где-то за поворотом стихает, вечерний гомон птиц перестает доноситься до Чонина, и вообще всё, кажется, уходит на второй план. И приехавший красный автобус, и люди, заходящие в него — всё затерялось на фоне гремящих слов.

— Так… — неуверенно начинает Чонин, пытаясь разглядеть в глазах напротив хоть что-то, похожее на шутку, но его прерывает гудок автобуса и нервный голос водителя:

— Садишься или нет? Если нет, уезжаем без тебя!

Ну да. Действительно глупо. Он же не думал, что вот так всю жизнь до своего совершеннолетия проездит сюда, в деревню, чтобы встречаться с Чаном. У него, естественно, есть свои мечты и цели, а не только «ожидание очередного лета» для встречи с Чонином.

— Ясно… — кивает Ян несколько раз, неловко закидывая сумку на плечо. — Тогда… удачи?

Он переминается с ноги на ногу, видит в глазах Чана блеск, но не такой, какой он видел под звездным небом. Этот блеск был грустным, отчаянным, норовящий вылиться в слезы.

Резкое осознание пробило до костей — он будет скучать. Безумно скучать по всему. По длинным разговорам, по теплу в голосе, по выцветшим на солнце волосам, по улыбке и морщинкам, собирающимся вокруг глаз, когда Чан смеялся.

Это всё неправильно. Неправильно то, что им нужно прощаться вот так.

— Почему ты не сказал раньше? — Ян игнорирует ворчание водителя автобуса, настойчиво ища зрительного контакта.

— Я не хотел портить тебе лето… — парень нехотя смотри на него, морщась от собственных слов. — Что изменилось, если бы ты узнал об этом раньше?

И он оказывается прав. Ничего. Только грызущее чувство жило бы с Чонином все три месяца. Он не смог бы полностью потеряться в этом лете, живя с мыслью о том, что они больше не увидятся.

— Но… мы же ещё встретимся, верно? — с надеждой спрашивает Ян, делая несколько шагов назад, по направлению к автобусу.

Чан кивает, поджимая губы.

Что-то трескается внутри Чонина, самообладание теряется в несказанных словах, и он без раздумий падает в объятия Чана, сжимая ребра до хруста.

— Я буду скучать, — доносится до Чана откуда-то из воротника его кофты. Чонин, слыша возмущение за спиной, с большим трудом заставляет себя сесть в автобус, боясь разрывать зрительный контакт. Как только он скрывается за поворотом, Чан шепчет, сам для себя:

— Мы обязательно встретимся, Йени.