Следующее утро

А на утро Николай лежал, мучаясь от сухости во рту на пару с головной болью, и думал, что проснулся очень-очень рано. Темно ведь вокруг. Настолько, что собственную спальню не узнаёт. Хотя блин, у него в спальне не висит вот эта хрустальная советская люстра, он не спит в мягкой пижамке, а рядом не сопит на ухо Федя… 

Стоп, Фёдор Михайлович?! Что блять? Откуда и как? После второго стакана виски Коля уже не помнит ничего. Помнит только как они курили и… Боже… эти неловкие поцелуи, как Гоголю сейчас казалось. А ещё почему-то нестерпимо жгло спину, будто бы на него напала свора диких кошек. Он отказывается от очень некрасивых и пошлых мыслей. Но, словно издеваясь над блондином, в поле зрения попадает шея его ненаглядного начальника — вся в засосах, а он сам безмятежно сопел на Николае. Почему-то вчерашний вечер вспоминался совсем-совсем урывками. И эти урывки не делали легче, наоборот — Коля мигом залился краской и закрыл лицо руками. Боже, как же стыдно... Как же он в глаза Федору смотреть будет? Небось налепетал ему влюблённого бреда, напризнавался и тд. Блин. А вот правда, как смотреть в эти манящие алые глаза, которые прямо сейчас смотрят ему прямо в душу и прожигают нутро насквозь…

Блять. Достоевский проснулся. Это трагедия. Конец света. Конец всего. Николай сейчас потеряет не только работу, но и возлюбленного. Что за дьяволиада Булгакова творится в душе… Да за секунду он обдумал тридцать семь вариантов, что сказать Фёдору и не оплошать, но его выручает сам Достоевский, который первым начал разговор. 

— Доброе утро, — оказывается, у Феди по утрам очень хриплый голос.

— Доброе… Я, если что, ничего не помню! 

— А вот я помню, насколько ты был ласковым и обходительным со мной. И какой хороший с тобой был секс. Настолько хороший, что мне сейчас ни сесть, ни встать. 

Коля аж остолбенел. А где выкидывание его пинками с кровати, маты, проклятия до двенадцатого колена? Где это всё? Как-то это неожиданно…

— Ам… Фёдор Михалыч, я… — неуверенно начал Гоголь, даже не зная что сказать.

— Какой я тебе после такого "Фёдор Михалыч"? Мы с тобой переспали, сейчас лежим в одной кровати, ты мне такие ласки вчера шептал, а сейчас снова на "вы". Решил сделать вид, что ничего не было? — как-то недовольно, грубо и обиженно перебил его Фёдор. 

Достоевский очень негодовал. Он нахмурился, губы сжались в тонкую полосочку, но затем он вдруг будто бы дал себе смачную оплеуху и снова стал беспристрастным циником. Слишком резко переменившись в лице, он выдохнул. Какая к черту любовь? Что он себя накрутил и драму развёл? Он не эмоциональная бабенка. На что Фёдор понадеялся? Мол, одна ночь и одно "люблю" в корне поменяют их отношения? Фу, в самом деле. Такие сопли развёл. 

— А впрочем, извини. Дело твоё. Если хочешь — забудем, будто бы ничего и не было. 

Фёдор уже к тому времени сидел на кровати. Хотел было подняться и уйти в ванную, чтобы смыть с себя всё липкое, все следы и воспоминания этой шикарной и одновременно горькой ночи, но тут его резко остановили, хватая поперёк живота и роняя обратно на кровать. Николай решительно подмял начальника под себя, нависая над растерявшимся брюнетом и понимая, что либо он скажет сейчас, либо не сможет сказать никогда и потеряет Фёдора. 

— Какое к чёрту забудем?! Да я люблю вас, люблю тебя, если тебе так будет приятнее слышать! Люблю до потери памяти, пульса, сознания, девственности, ориентации и прочего! Люб-лю! Сильно-пресильно! Ты бы знал, как я тебя к твоей последней девушке ревновал, ух, думал, ей волосы, как ревнивая жена, повыдёргиваю! Ты…

Его нагло заткнули поцелуем. Жадным. Требующим. Кусачем. Настолько, что потекла капелька крови куда-то вниз. Вмиг забылась и жажда, и головная боль, и все тревоги, которые появились с Федиными словами — остался только до боли жадный Достоевский со своими невероятно родными губами. Такой тяжёлый камень упал с души, что Гоголь улыбался в поцелуй, не менее рьяно целуясь. Да. Господи, да. 

Одежда снова летит к чёрту (на пол). Николай уже на трезвую покрывает худые и острые плечи Фёдора поцелуями, плавно переходя на спину. Сейчас блондин хочет запомнить каждый момент этого соития. Брюнет лежит на животе и негромко вздыхает, наслаждаясь такими ласками. Он хочет запечатлеть каждый момент секса с Колей где-то очень глубоко в душе. Внезапные поцелуи лопаток вызвали негромкий стон у Фёдора и довольную ухмылку у Гоголя. Одно слабое место уже было найдено и занесено в закрома памяти. Блондин может не помнить имя-отчество той важной мегеры, которая была главной распускательницей сплетен в их офисе, но запомнить чувствительные места Феденьки он обязан.

Пальцы входят легко. Смазка, правда, закончилась, но Коля за поцелуями обещает купить ещё, глядя на сначала ошеломлённого, а затем хитро улыбнувшегося Достоевского. Правда, такая самодовольная улыбочка была быстро убрана одним лёгким толчком двух пальцев по очень чувствительной простате, но тем не менее очень она грела душу гоголевскую. Особенно в совокупности с хриплыми стонами. Ведь… Можно считать ее разрешением на дальнейшее разделение постели? Очевидно, да, когда Фёдор гнётся такой дугой от трёх пальцев. Всё-таки когда он стоит на коленях, чуть ли не ложась грудью на кровать, пальцы проникают гораздо глубже. 

Достоевский чувствует себя окрылённым. После секса (да что уж греха таить, и во время него) он не чувствует отвращение. Одну только жгучую любовь к этому несносному и мотающему нервы блондину. Когда Коля вошёл, Достоевский прогнул спину на кровати до болезненного хруста, а потом Николай и вовсе схватил Федю за подбородок и запрокинул голову так, чтобы глубоко поцеловать его с языком. Поддерживая расползающиеся в разные стороны колени, Коля глубоко целовал, пытаясь языком достать до глотки, и одновременно очень часто и быстро толкался в Федю. В какой-то момент у Достоевского начало темнеть в глазах: он боялся, что потеряет сознание, но Коля отстраняется и разрешает (ух какой царь!) глотнуть такой нужный воздух.

Колиной наглости нет предела, ибо он снова кончает в Федю. Абсолютно бестактно, но вымотанному и доведённому до финала брюнету уже всё равно. Он плюхается лицом в кровать, ибо колени у Феди разъехались, а Гоголь падает рядом. Как же хорошо, что у Достоевского у кровати, рядом с тумбой, предусмотрительно стояла бутылка воды. 

— Можно воды?

— Мне только оставь. 

Николай жадно припадает к горлышку, так же жадно, как и припадал к шее Фёдора, чтобы оставить новый засос, отхлёбывает половину и громко выдыхает. Совсем не замечает, что за ним очень пристально наблюдает Федя и фиксирует всё: и как привлекательно дергается кадык, и как капля пота стекает по шее, теряясь в ямке ключицы, и как волосы, чудесные белокурые волосы прилипли ко взмокшей груди. Красивый. Но им срочно надо в душ и всё белье отправить в стирку.

— Ты помогаешь мне перестилать кровать, — забрав бутылку у парня, по-хозяйски ставит перед фактом Федя, маленьким глоточками попивая воду.

— Да без проблем. Пошли в душ, а то мы сейчас слипнемся. 

— Неси меня, мой верный рыцарь, — кокетничает Фёдор, а потом чуть воду не выплевывает, когда его реально взяли на руки. 

Да. Душ сейчас — хорошая идея. И стоя в душевой кабинке Достоевский вдруг ни с того ни с сего склонил голову на плечо Николаю, мягко целуя его в щеку. Тот приопешил, но всё равно подтянул чистого Феденьку поближе к себе, располагая обе руки на талии. Душ включён, они прижались к стенке, где он не очень попадает, чтобы чуть-чуть понежничать. 

— Забыл ответить тебе. А ты, дурачок, не напомнил. Я тебя тоже люблю. Тоже невероятно сильно. 

— Феедь, ну ты меня так засмущаешь.

— Цыц. Мойся давай, тебе ещё постельное снимать. 

Гоголь со влюблённой улыбкой продолжил намыливать голову, находя лишнюю минутку или секундочку, чтобы чмокнуть Достоевского хоть куда-нибудь. Трепетно. Ласково. Всё, как Феде нравилось.

А со временем, когда Коля уже переехал к Достоевскому, Фёдор и вовсе думать забыл, что когда-то чувствовал отвращение к партнёру после секса. Ведь с этим неугомонным влюблённым пубертатником, который не умеет держать себя в штанах, даже не было сил о чём-то подумать после секса. Сначала Фёдор грешил на нижнюю позицию, мол, там ему просто нравится больше, потому что столько внимания и ласки он никогда не получал, но будучи какое-то количество раз в активной, он понял, что всё дело в любимом практиканте, который в скором времени начал работать личным секретарём Достоевского. Теперь брюнет для него не "Фёдор Михалыч", а "дорогой". Гоголь так полюбил влетать в кабинет с очень драматичным видом и фразой "дорогой мой, там катастрофа". А Достоевский каждый раз велся как впервые. 

Но в любом случае, всё наладилось. Федя любим и любит. Коля является его ненаглядным и неофициальным мужем уже очень долго — кольца на безымянных пальцах этому свидетельство. Всё просто чудесно.