Слабые связи

Откинув забрало, он смотрит, как по параболе, проходя взлётной траекторией над северным полюсом, к Земле уходит оцинкованный △, консульская капсула-слеза, унося того, который был им, но не застанет его, которым он есть, на послеполуночных торжествах неподалёку от Хлора, где расчистили пустыри и разбили оазисы теннисных кортов и фехтовальных дорожек, и где турнир; задрав голову и засмотревшись на убываюший в тёмное море пружин и саморезов △, он пропускает укол, уязвляющий его сквозь броню под рёбра, и электричество мгновенно выплёскивается через пробоину, сжимая холодные зубы на позвонках Т7-Т8 — поединок ему окончен, как и турнир, до следующего заката (то бишь навеки), и он медленно валится в шестнадцатипроцентной гравитации на плотный песок, мокрый уже и его убывающей кровью: праздник проигран, как жаль, ведь жизнь только-только стартовала. Перевалив на носилки, его несут по бескрайнему стадионному полю, и те столетия дней, пока волочатся восвояси сервиторы, он бдит, откинув забрало и вперившись в неуязвлённое атмосферой небо: красный герб Службы Крови на его панцире мерцает заёмным светом в проруби стадиона, как аварийный маячок ночного моря, то теряющийся под волнами, то выныривающий вновь, и он смотрит ретроспективные красные киноленты, спроецированные на внешний контур звезды Фомальгаут тысячелетия назад, а теперь достигнувшие Луну своего единственного зрителя — и видит в просвет обскуры тогдашнюю тамошнюю телебашню и не взорванный ещё телепорт, цедящий товарняки прямо из недр жидкокристаллической звезды низкого накала к некоторым таможнями и некоторым металлургическим комбинатам, в т. ч. и туда, откуда он родом: потом, как известно, импорт прикрыли, раскурочили телепорт, и даже дежурных вымпелов Службы Крови давным-давно не сыскать на закраинах Фомальгаута, звезды-очевидицы, — остаётся ловить редкие допотопные радиопередачи и отпечатки выпитого света, но разве нет у нас занятий повеселее? Вот взять хотя бы турнир. Он здесь иноземец, как прочие, и обломленный сталагмит «Ангальт-Цербстской» долго качал его, выписывая гравитационные манёвры, и он качку проспал, наблюдая сон со своим участием: будто весь изведанный мир, как ватой, обложен высоченной горной грядой, и никто не может её одолеть; только уменьшившись силой воли до размеров иголки или напёрстка можно забраться наверх — и тогда любая точка Земли отчего-то становится ближе, прямо-таки рукой подать, не нужны даже и телепорты, если путешествовать горной грядой, и т. д. И т. д. Он ещё ненароком припомнит (даром вытянув из подпространства хвост призовых билетиков), пока роса укрывает пустые корты, отутюженные холодной прожекторной металлургией, первое приближение к доставшейся ему позднее церемониальной роли (ведь не несут же и впрямь дозорные С. К. какой-то дозор — так, пробавляются колыханием в интертитрах и аллитерациях, раскапывают что-то в окрестностях Хлора, в Диастоле, на острове Рюген, среди комбинатов и термоядерных установок Челябинска-Главного, являя собой некое вялое, но как бы вечно третье не то, что предлагает замученным перебежчикам, скажем, всеязыкий муниципалитет Хлор с прохладной плеядой своих армад и галлонами ледяной минералки, головной боли (но что предлагая?)): в позапрошлом Челябинске-Главном, в ту пору, когда на несколько мгновенных тысячелетий город взяла долгая тёмная ночь (попросту долгая тёмная ночь как она есть — путешествие от одного конца смоляной автомобильной стоянки у ТЦ «Родник» к другому концу, совершаемое молча, без помощи звёзд и фонарика в хуавее: обыкновенные угольные века, знакомые всем тем, кто на свете, вообще всем на свете) он шёл утром тёмной ночи под руку с безымянной рассверленной силой по окаменевшему под танковыми гусеницами снегу Тракторозаводского района, и как бы вдоль всего пути (хотя, конечно, лишь в одной из точек, где он замер, ещё не умея назвать, но уже проницая верхние слои геосферы и видя, как сверлит себе путь на поверхность голубая дуга, ставшая позже первым телепортом этих мест) располагалась горящая кварцем, пожравшим лунный свет, заполонивший округу, мозаика, чей сюжет, а вернее некая статичная пантомима, имел некоторое отношение к той интуитивной гравитации, освоить которую пришлось много позже, уже на «А.-Ц.», но с ощущением, что это всё давно знакомо, просто накрепко забыто — теперь же, выбитому из турнирной таблицы, ему достало времени даже и это припомнить. Его бестрепетная рука валится с носилок, и ладонь в латной перчатке волочится по мокрой траве стадиона, оставляя за сервиторами примятую матовую полосу, подчеркивающую двоеточия шагов (это, вероятно, без конца повторяющаяся одна и та же буква брайлевского алфавита, но мы не слепы, и нам темно это тайнознание). Над футбольными, теннисными, шахматными этими полями дождь давно утих, но за обшивкой капсулы △, в которой тот, который был им, забыв себя следует по глиссаде к прихотливому Эруану, магнетизирующему шурупы и гильзы окрестностей, и пробивает клювом вязкий наркоз опиума, чтобы за пробитым слоем наткнуться на следующий, точно такой же, с лентикулярными сценками из спецхранов почти Прошедшего уже времени (скажем, на сюжет долгого возвращения домой сквозь пруды и парки Второй Москвы, бледной после пройденного августовского дождя, замутнившего черты ея и сколовшего геральдическую финифть феодов Октябрьское радиополе, Петровский путевой дворец, Яблоневый сад, Гончаровский парк, Главный ботанический сад РАН) — так вот, за плёвой трёхмиллиметровкой капсулы △ ливень колотится по сопутствующим метеорам и по еловым ветвям, чтобы покойнее ему было спать. Дождь, вероятно, сечёт и иксрэем просвеченные корпуса Цинкового завода, в Челябинске-Главном, куда (и откуда) больше не следует ничто дальнего следования, и чьи затопленные гаражи выдыхают ныне лишь мороки, голограммы тех, кто был нашим серо-сиреневым собранием провожатых, и по длинному коридору Медакадемии ходит один лишь Дозорный №1, совершенно случайно ушедший под лёд в Диастоле, или в Архане, или в Белграде, и оказавшийся здесь совершенно один по вине некоей абсолютной оплошности, спроецировавшей его и прибитую к нему диамагнитными гвоздиками душу в точно-точно Прошедшее уже время, откуда вообще все ушли. Он, задающий вопросы, задаётся в пространных радиограммах своих теперь лишь одним вопросом, но его содержание неведомо ни тому, который был им, ни, разумеется, без остатка усосанному воронкой обморока Дозорному №2 с круглой, как слёзное озерцо, вмятиной на грудной пластине доспехов. Он под прожекторами, он вспоминает. Он вспоминает, его несут. Вдалеке, за сотней теннисных кортов, над лунной пристанью торчат неподвижные флаги «А.-Ц.», на одно ледяное мгновение привалившейся к причальному поручню к северо-востоку от Хлора, и это мгновение разложилось миллионами своих лечебниц и величин, внутри которых устроен дипломатический этот турнир, повод для эмиссаров С. К. и швей Хлора пощебетать на трибунах, сверить курсы валют: неприсоединение и т. д. — Служба Крови всё так же несхожа с собеседуемым Хлором, и все попытки вдеть петлю в иголку лишь подмораживают события; действуя на разных степенях и дугах, они сойдутся слаботочными своими намерениями разве что рухнув в безразмерный гравитационный центр, грозящий всему и просто отсроченный на триллионы тысячелетий — будучи идеальной гипотезой, такой cut является и Расплатой как таковой, устроившей бы и серо-сиреневых ездоков Хлора, и серо-багровых дозорных С. К., но кавалькада иных расплат, подобий-подёнок, приблизится много раньше, и на их счёт у Престолов ошую и Сил одесную совершенно неравнобедренные прогнозы. Он засыпает, во сне он спит всё иначе, и тогда следующей станцией оказывается Истребление.

Во второстепенном сне он не спит: чугунная скамейка обжигает лопатки и, обернувшись, сейчас он вляпается левой рукой в росу, покрывшую литьё, тут же почти отпрянув, когда из листвы прямо на него обрушится стая каких-то сиреневых птиц, раскрытых, как буквы Ф — но стая пройдёт поверх, лишь осалив макушку прохладными перьями. Это окрестности Ясности, куда тупящий его состав сейчас уведён на перистую передышку: блестящий латунный кран плюётся водой, давно переполнено подставленное ведро и по бетону платформы, унося лепестки окружающих Ясность яблонь, стремится к ступеням, сводящим решившего задержаться путника к гнутому алюминию павильонов, ручей-невидимка воронёной тяжёлой воды, отчисленной из подземных Е. И. В. Резервуаров, и трефовый лексус с другой стороны платформы, там, где просёлочная гравийка, цокоча, подбирается вплотную к узкоколейке, даёт два кратких гудка, привлекая радары того, который будет им: он обернётся, поднимая левую руку в бинтах, налитых лютиковой росой, чтоб поприветствовать Настоящее Будущее время, и с мутного профнастилового козырька задраенных пригородных касс на него обрушится стая каких-то сиреневых… и т. д. Это и есть станция Истребление. Как только она обрушится, он глубже увязнет, и поднимет голову с подлокотника дубовой вагонной скамьи, на конечной станции детской железной дороги, в Ч.-Г., недалеко от карьера, изобильного жидким вольфрамом — след одного из доисторических свёрл, сосавших мутную эту землю задолго до явления Службы Крови, насквозь прошедшей в поисках какого-нибудь освободившего бы рассудок разреза всю плоть планеты и, не обретя ничего кроме перистых складок, ускакавшей к Луне своих величин — сойдя с подножки прямо в кювет, он вдохнёт озон, источаемый расторгнутыми атомарными решётками родины, погрузит руку по локоть во вросшую в мох нефтяную цистерну (то ли в ней всё ещё нефть, то ли так черна вчерашняя дождевая вода, ожидавшая годы и годы пока вагончики ДЖД дотянут пробитое его лёгкое к резервуару), умоется этой водой станции Ясность и сгинет уже наконец… но-но, подожди. И это ещё Истребление. Моргать запрещается.

Так и болтался бы он, но крошечный белый осколок, разогнанный сотней космических сил, валится с неба и звякает по броне, будто овод, сорвавшийся с привязи в окрестностях не мнимой, а попросту недоступной дальней Ясности — он, который был им, проходит обратно сквозь все ховратские пыточные и, поднимая вымокшую в росе ладонь, смахивает со стальных пластин черепок, гравированный чьими-то хроникёрскими буквами (сложить их уже не удастся, осколок теперь потерян), чтобы вновь разочарованно закрыть глаза, пока всадники Хлора додавливают на склизком песке турнирных фехтовальщиков Службы Крови, снова не вывезших гостевой матч; впереди ещё новые нейлоновые игры, и пока не завершится турнир качаться ему в санитарной люльке, ожидая, когда же «А.-Ц.» сдёрнет асимптотический стерегущий полог и позволит приблизиться, чтобы санитарные своды пролили в кровь ему маковый антимнемоник. Всадники не додавили покамест фехтовальщиков. Не состоялись ещё остальные игры девятнадцатиборья. Нести его и нести.

Оказавшись за краем карты скитаний своих и стрельб, они двигаются вперёд по пустым, процедурно вскипающим однообразным Повтором Одного и Того же полям, уже не надеясь — лишь полагая, что мистически неприличным было бы повернуть — на некую Луну-400, некую исключительно дальнюю госпитальную радиовышку, сеющую Другой Эфир в подпространство наших ночных намерений, на некую смерть сердца, выбивающую из лёгких воздух зубоврачебного кабинета, некую Новую Новую Формозу, звезду Фомальгаут, которая, понятно, где-то есть, но без телепортов и скважистых теней ежедневных затмений как бы и не бывает, брошенная со всем набором свёрл своих и локомотивов, по неяркой причине истончения месночтимых сил-отмычек: до свидания (никогда больше), мы устали; чужой государственный флаг за его, которым он был, окном выпит прожектором у подножья флагштока и отбрасывает исполинскую тень на полукруглый сустав университетского дирижабельного ангара, заметая позднюю пыль под ковры и картотечные (он пишет: картечные, что тоже правда, даже больше правда) ящики его коридоров. Просто из ниоткуда, обычным исполнением требуемого взявшаяся на их пути узкая комната отдыха или даже незатейливая чугунная скамья, высверленная немой телепортовой силой из голубоэмалевого Измайловского парка (до большой войны остаётся полгода; в семь утра, прежде чем отправиться на службу в продутую библиотеку, он, который был им, сидит под хирургическими, чисто московского проекта хвойными иглами, положив голову самому себе на колени, пока не начинает жужжать истёкший таймер наручных касио), удовлетворила бы их притязания, но ничего, только мокрая недавним дождём или посольским туманом трава на путях их следований и отблески Того Же Эфира в меркнущих допитыми батарейками шлемофонах. Если пошарить в карманах его, который им был, найдётся забытый номерок гардероба Всепогодного театра, уже снесённого лазерными лучами и вообще всем, что только попалось под руку, превращённого в совершенно нейтральный ноль самого себя, в ничто без желаний и жертв, израсходованную исходную точку всякого идеалиста, или жёсткая пружина величиной с напёрсток, примагниченная однажды к ладони обыкновенным усилием воли — 4 000 000 000 лет назад, в День Победы тяготения; но бумажки с забытым пин-кодом, отпирающим всю предыдущую жизнь уже не найдётся. Она улетела…

Им стоило бы свернуть налево, отстегнувшись от незримой кишки, вроде бы втягивающей в трюмы «А.-Ц.», но не приблизившей их ни на микрон за всё это время, и тогда уже через полсотни шагов показалось бы озеро — нигде не отмеченное и никем не придуманное, оно вовсе не есть исполнение чаяний, лишь балансир, крепко вогнанный гвоздь, на котором висит плащик действительности (сосны пленяют пологий берег, и одна не устояла под призрачным ветром, упав между бежевым гаражом и пустой лодочной станцией, а дизельный паром навалился грудью на перетёртый до состояния пены песок и увяз — давно брошен мотор), — но они слепо следуют прямо, и вот уже вовсе не различить, где стоило повернуть. Мы живём в аду, да? И даже вся Луна-иноземка лишь одна из его префектур? Думает он, который им был. Пока Фомальгаут, вынырнувший из-под века газопылевой туманности, крутит колёсико фокусировки очередной мутной своей проекции. Но если нас выдернут отовсюду Обратно Отсюда, разве не будем мы тосковать по ублюдочным этим полям, проетым полированными на зачарованных автомойках Хлора грейдерами Всепогодного пароходства. Туда и обратно, без сожалений и сил, в сизых, не по росту исполненных хламидах: зима. Сентябрь: зима. Спешившись у погашенного фонтана на окраине Хлора, путник или посыльный, затормозивший под фонарём, чтобы записать что-то, что потом, после, однажды понадобится ему (он, остановившийся, собственно никто иной, как тот самый: ему по душе разве что мелкая моторика ума, ветровая эрозия этих заметок, чреватых как необязательностью, так и отсутствием паскудных притязаний — скажем, таких: «Лонгин / всякая фурнитура, шурупы / нездешние вечера / „не бойся теперь идти в одиночестве через этот мрак“», «болезнетворный оникс / пруд с саламандрами и аистами / штат Юкатан / „Праздником правила убийственная сила лета“ / Луна на тросах / „суверенная независимость от собственного интереса“», «эта ветвь, или что угодно ещё, оснащена крюками и тросами, чтобы держаться на отвесных склонах моей, или какой угодно ещё, памяти», «потерявшийся Веспер / павшие ангелы / синеватый дым пистолетных выстрелов / Митральеза, японский пулемёт / стружки у столярного погреба», «Поехал в другой конец города, попал под дождь: улицы похолодели, под козырьком магазина „Плитка“ медленно курила женщина, охватывая отмытым взглядом белые дома (должно быть забыто, потому что не может быть объяснено — Ф. П.)», «пантера играет мячом / „он был кирасиром, охотником на медведя“ / секретарь экспедиции Магеллана / цитра и хмель», «я шёл мимо чёрного куба казино, подле которого арабы слюнявят купюры. У меня драная куртка, я невидимка. Мне противны грузинские деньги. Галогеновые лампы нечистого света над овощными прилавками, за которыми никого, и над гаражами, в которых никого. Женская рука вытряхивает пепельницу, надломившись над балконной загородкой. Лают собаки», «непонятное — стало быть, то, с чего нечего взять и что не продаётся», «„Парадиз“, от староперс. pairidaeza в значении „огороженный сад, парк“. „Пограничные области, лишённые фокуса“», «нельзя сказать, что действительность невыносима, но на неё всё равно нет никаких сил», «Вторая Вавилонская башня: её ТЭЦ не перестают и так велико тяготение, что не поднять самолётов», «Лёгкий дождь: в нём движутся бумажные тени пустых грузовиков, увядающие темно-лиловые цветы полыхающих то дальше, то ближе, полицейских проблесковых маячков — что ищут?», «Дежавю как материя. Но я не помню, чтобы просился на этот свет», «исчезает только то, чего нет, поскольку то, что есть, того нет и не может быть», «Ещё пара минут, и придётся двинуться дальше, как отпущенная кровь — надвигаются сумерки, но меркнут покамест только верхушки сосен», «Форма как таковая. Всякий перечень гипнотизирует. „…одно и то же, /, но всегда разное одно и то же“», «Тёплая минеральная вода осталась на дне бутылки. В лёгких пыль. Косое пятно света переползает со стола на пол. Синее пламя конфорок кипятит и без того расплавленный кухонный воздух», «Какого-то милосердия, что ли? Какой-то отсрочки?», «Мир вообще без имён. Сокрушённые городские сады», «Наклонившись в окно, я оказываюсь совершенно один, и вокруг пахнет чуть ли не эвкалиптом, чуть ли не шалфеем, чуть ли не шафраном: водяная пыль над отключённым колесом обозрения. Носятся ласточки — смертная тоска как таковая», «Если у меня этого нет, у меня этого нет. Если у меня это есть, у меня этого нет», — которые ничему не предначертаны, разве что обещаны необременительным обещанием себе самому, а всё остальное вовсе ему не по нраву, тем более что он и есть тот самый, полыхнувший в воображении непродолжительной вспышкой воли без целей и черт, лейб-гренадёр города Хлор), поднимает голову, поправляя фуражку, и видит как ветер, дезертировавший с Земли канцелярий и благотворительных фондов, кротким взмахом срезает кровлю соседнего дома, покрытого длинной тенью, пролегшей от краг путника или посыльного, стянутого фонарным светом; и с мачт, окружающих «Мать-Луну» валится, разбрызгивая искры, хреново приколоченный прожектор архитектурной подсветки — сентябрь: зима.

Им бы, конечно, не в «Ангальт-Цербстскую» целить, а в некую дальнюю триумфальную арку, предваряющую выход прочь из мира, или хотя бы в вентиляционную шахту, куда вытяжка выметает всё брошенное и надоевшее, такое как он, который был им — но даже Фомальгаут Недоступный не близок к церемониальной воронке, куда всё утекающее утекает. На Фомальгауте ночь, звезда погашена — хоть бы, что ли, Ворпсведе далёкого Прошлого Запада выцеливать им, некое сверхточное место, где располагались именно эти атомы, ныне высосанную пустоту, не озарённую никаким термоядерным топливом, которая только и имеет право зваться: Ворпсведе, Цильс-Мария, Воронеж, Харбин, Владивосток, Флорида, Аугсбург. Далеко на Прошлом Западе, где и караульных ховратских пикетов не сыщешь, и куда не берутся сверлить даже свёрла Палладиевого завода. Поскольку ни то, ни другое, ни даже невыяснимое вечно третье, на чью эгиду они опрометчиво уповают, не поднимают трубку, посылая лишь чрезвычайно длинные гудки, — Вояджер-I… Вояджер-II… Вояджер-III…, — им остаётся один второй вопрос: кто он на самом деле? Рапира и щит Цинкового завода? Он, тот самый? Ресница за веком Того Же Эфира? Кукла при маскараде высоких энергий? Водитель? Третьесортный фехтовальщик из краплёной колоды Службы Крови? В Челябинске-Главном, если свернуть с привокзальной парковки налево, миновав пегий обелиск в память чехословацкого корпуса и проползши под проседающей аркой Телепортационного комитета, в одном из присутственных зданий не так уж трудно найти и вскрыть жестянку над зашитым архивом, где хранятся ещё оттиски его и печати. Но он, которым он был, который мог бы это устроить, давно уже миновал орбиту Урала. Он улетел…

В сокрушённой Медакадемии Памяти, прибившейся к Ясности, низкой звезде, шарахается по недовыпитым вакуумом пролётам Д. #1, посылая сверхдлинной волной Другого Эфира, вечно третьего, вечно четвёртого, стоящего не там, где его ловят, некую элементарную мольбу, гипнагогический протуберанец с просьбой жаловать путёвкой Обратно Отсюда: вполнакала цедит зашумлённый термоядерным натиском Ясности свет последняя вольфрамовая дуга над миллиметровой радиоточкой М. А., куда он, почти уже налетевший виском на Несомненное Прошлое Ясности, сыпет свои смолотые в пыль ноограммы, от которых, преодолевших миллионы лет межзвёздного желе, ничего почти не останется на подлёте к тогда-ещё-не-погашенной телебашне Фомальгаута, тогда-ещё-тлеющей тихо звезды. Кто бы ни были эти они, с которыми мы, кем бы мы ни были, вели когда-то дела, кое-что цинковое обменивая на что-то палладиевое, им известен ответ: он протянется миллионами обратных лет и, пройдя сквозь марлевые повязки и поздний металл, которым одел себя отрёкшийся Фомальгаут, покачнётся на гладком кварце хрусталика Дозорного #2, обернувшись немым надоедливым фильмом и потому лишь на пару мгновений разминувшись с последней эфирной секундой Медакадемии Памяти. Были, впрочем, и другие ответы, куда как ближе. Но и их проморгали.

Ясность, инфракрасная станция, всегда в двух секундах назад от этого самого времени, усинхроненного от века с предваряющей Ясность станцией Истребление, переполненной очевидцами, так что на четырёх перекрёстках, кадрирующих делегированный к Истреблению отпечаток △ днём и ночью, сменяя друг друга, дежурят постовые, шинкуя жезлами регулировщиков охлаждённый амортизационным азотом △ воздух и дуя в свистки, точные копии наградных свистков, выдутых много ранее для скворцов, печальных пожирателей саранчи. Приснившаяся Ясность, сдавленная собственной гравитацией белая низкая ядовитая сколотая уродливая звезда с единственным выведенным на орбиту искусственным, не пощажённым впоследствии спутником, Медакадемией Памяти, мы к тебе не вернёмся, ты до блёва нам надоела. По эспланаде, простёртой окрест нейтронных фортеций Ясности, муаровой лентой размазана ныне труха, бывшая Медакадемией: нам, теплокровным, не умеющим просочиться сквозь миллиметровую дыру от иголки, и так не бывало к Ясности путей, а теперь ещё и старые рельсы уязвлены мелкой пылью, разогнанной, как в центрифуге, до сверхсверхзвука. Говоря о Ясности, в конечном итоге, мы говорим о гипотезе, как и о всём, что пришло на коротких и длинных волнах.

Его несут, и пока его, которым он есть, несут, он идёт валящейся вниз изогнутой улицей вблизи недоступной Ясности: покрытая пятнами света, улица населена всеми брошенными автомобилями, окутанными теперь синим, секущим хрусталик брезентом, и в запертых офисах, где экзаменовали прежде водителей такси, не иссякает жидкая амальгама — спускаясь улицей этой, он сходит на самое дно лунки колоссального белого радиотелескопа в полпарсека длиной, где складываются сами в себя все степени намерений наших, проевшие изведанный космос, и поливальные тракторы, одетые как бы полиэтиленовой пылью, грохочут вёдрами по бетону, наполняя подставленную для подаяния ладонь Параллельного парка нейтронной артезианской водой: сентябрь. Когда он минует разрытые дежурным электричеством тротуары, побывав во время ходьбы своей и тем самым, выпавшим из подсумков Хлора, то окажется на дне, где улица упирается в задраенное на осень посольство — и к угольным гнутым воротам ховратского консульства подойдёт уже тот, который им не был, едва различая в сиреневом воздухе гул далёкой трубы, долетающий с Прошлого Запада, минуя шлаковые отвалы, преданные цеха и сторожевые башни: гудок «Ангальт-Цербстской»? финиш турнира? возвращение триллионов наших «Вояджеров»? наконец, Расплата?..

август-сентябрь 2026