Слабость?

Решив, наконец, не мучить себя и такого же продрогшего до костей Майка, Уилл встает на ноги и они вместе заходят в квартиру.

Уилер сажает парня на стул, пока сам ненадолго отходит, чтобы взять посуду со столика, на котором они оставили ее вечером. Ставит турку с кофеином и возвращается, стараясь как можно быстрее сделать две чашки терпкого напитка. В этот раз Уилл даже отказался от сахарозаменителя, через силу отдавая предпочтение обычному сахару. Майк ничего не произносит, но искренне считает, что он не знает человека сильнее.

Кофе закипает и он сразу разливает его по кружкам. Ставит одну перед Уиллом, молчит, но не скрывает гордой улыбки, когда тот, хоть и со сковывающим страхом в глазах, начинает маленькой ложкой размешивать сахар.

Майк садится рядом — не напротив, а двигает свой стул как можно ближе к Уиллу, почти впритык, и смотрит своими карими внимательными глазами, взгляда не отводит, будто пытается заглянуть в самую глубину чужой истерзанной души.

За окном начинает восходить солнце, лениво пуская свои лучи сквозь облака и нахмурившиеся с самого утра тучи.

Они молча сидят около четырех минут, пока низкий голос Уилла не проникает в пространство.

— Я не хочу убегать, — говорит он наконец. Звучит так, будто наждачкой обдали, напряженно и тихо. — Я так устал бежать, Майк. Ты бы знал. Всю жизнь этим занимаюсь: сначала от еды, потом от Виктора, чтоб его. — На этих словах у Уилера покалывает пальцы. — Но.. на самом деле, наверное, я всегда бежал от себя. Я не могу найтись. Я.. как-будто потерялся в лабиринте и, кажется, не вылезу. Это навсегда, да?

Майк молчит. Смотрит прямо в зеленые глаза, но не произносит тупого « Закончится, обязательно закончится! Всё будет хорошо, вот увидишь! », потому что это самая наглая ложь. Возможно, хорошо и будет, но когда? Он сам не знает.

В ответ лишь кладет свою руку поверх чужой, прижимающейся к горячему фарфору чашки: « Я здесь, я слышу тебя. Я верю тебе. »

— А если не бежать? — тихо спрашивает он, наблюдая за тем, как отрекается чужой взгляд, падая куда-то на стол. — Что будет тогда?

— Раздавят, — отвечает Уилл сразу, почти не раздумывая. — Съедят, выкинут, скажут, что я испортил всё то, что строил годами и предал их доверие.

— Кто скажет?

Очередной тупой вопрос.

Байерс поднимает на него глаза. В них все ещё блестит соленая влага, хоть и не капает на бледные щеки со впалыми скулами. Застыла на ресницах, как роса на паутине.

— Агенты, продюсеры, бренды, — начинает перечислять он таким тоном, будто это очевидно. — Все, кто меня когда-либо покупал. — Последнее слово отдается колющей болью в груди.

— А ты разве вещь, чтобы покупать?— Майк смотрит в упор, — тебя можно купить?

Уилл замирает. Долго смотрит на их руки, пока не опускает кружку с напитком на стол, робко переворачивает ладонь и переплетает их пальцы. Майк гладит его костяшки и внимательно дожидается ответа, не торопит, но и не отступает.

— Нет, — говорит он наконец, словно сам на мгновение в это поверил. Майк знает, что это не так. — Но я буду никем, если перестану быть вещью.

Уилер наклоняется ближе, так, чтобы их виски соприкасались. Мажет по чужой, все еще влажной скуле сухими губами, прижимается мягко, словно ластящийся кот в попытке забрать боль.

По скуле Уилла всё-таки стекает слеза.

— Послушай меня, — тихий шепот в самое ухо заземляет, не дает окунуться в пучину терзаний и противных мыслей. Майк не повышает тон, когда начинает говорить. Монотонно. Успокаивающе. — Ты не вещь и никогда ею не был, Уильям Байерс. Ты — самое живое, что есть в этой чертовой индустрии. Ты не продаешься, а работаешь, это — разные вещи. Тебе может казаться, что на этом твоя жизнь заканчивается, но ты в корни не прав. Я знаю тебя, знаю, что ты не пустой. Ты не хрустальная ваза, в которую можно только воду заливать и цветочки ставить. Нет, ты человек. Ты — личность, ты — сила и упорство. Ты борешься каждый день. — Губы нежно прижимаются к виску и щеке, в попытке дать передышку и стереть новые влажные дорожки.

— И я так сильно горжусь тобой. Так сильно, что ты себе не представляешь.

Уилла прорывает.

Грудь сдавливает, плечи дергаются, а руки ползут, чтобы закрыть пылающее лицо. Слезы нескончаемо текут по щекам, вызывая из уст сдавленные всхлипы.

Майк лишь кладёт свои ладони ему на запястья, отрывает от лица и смотрит прямо в глаза. Чужие руки бессильно падают на колени, когда длинные пальцы касаются лица. Очерчивают линию челюсти мягко, гладят скулы и стирают слёзы.

Губы скользят к чужому лбу, передают свое тепло и дарят опору. Уилер наклоняется еще ближе, заглядывает в самые глаза и мягко-мягко улыбается. Так, как умеет он один.

— Я с тобой. — Шепчет в самые губы, оставляя следом на них поцелуй-бабочку. Едва ощутимый, но такой нужный в эти минуты. — Я с тобой, я держу тебя. Ты не один в этом всём, Уилл.

Тот лишь глаза прикрывает, кивает расплывчато и тает в чужих руках, словно мороженое под солнечными лучами. Понимает, что Майк — тот самый недостающий пазл, которого всю осознанную жизнь так не хватало.