Скрепя сердце
«Кто же теперь будет рваться туда, куда человеку вход запрещен?»
«Кто же теперь будет ковать душу этого Города?»
«Кто же теперь нас защитит?»
Всегда люди напоминали птиц. Они, обезличенные одинаковыми беспокойствами, сейчас шептались нервным курлыканием больше всего. Голоса сплетались, и, в отсутствие согласия, представляли собой звуковой разлад из одних секунд и тритонов. Своим же мельтешением они напоминали мурмурацию, и от того голова болела лишь сильнее. Их потрясение было сильнее страха перед любым из прожектов, что успел встать и только готовился появиться, ибо каков был гарант исполнения того, что виделось лишь в облачных мечтаниях, когда…
Темной Хозяйки не стало.
И каждый боялся той смены равновесия, что стала одним из самых резких разрывов.
Дети лишились своей родительницы, жесткой, даже жестокой, но именно благодаря этому – способной собирать и удерживать форму Города, точно кулак, сжимающий мокрый песок. Однако ладонь раскрылась, песчинки пали, а песочница оказалась стремительно истоптана детскими ногами, точно так же, как оказались затоптаны те, кто всегда стоял к огню Дикой Нины ближе всего. Никто не замечал следов от языков ее пламени до тех пор, пока оно не погасло, и теперь все оставленные ожоги заболели разом, резко и беспощадно, удерживая Память о ней. Каждый обезличенный горожанин с застрявшим в глотке воем тянулся к Горнам, скребся о каменные стены, что и без того не справлялись с упавшим на них грузом. Они просили ответов, которые знали и так, умоляли об уверенности хоть в следующей секунде, и обращались они к тому, кто больше других нуждался хоть в одном уверенном слове... А потом все также резко растворились в улицах.
Город перестал в нем нуждаться, и Виктор наконец позволил себе… горевать.
В Горнах перестал гореть огонь страстей, что переплавлял идеи в свершения, и от названия осталась лишь тень великой дерзости. Даже проходящие мимо отмечали, что в каменных стенах словно совсем не осталось жизни. Внутри было серее, холоднее… тише. Сырость поступала даже с растопленными каминами, и ничего не согревало. Голова не переставала болеть от духоты и пролитых слез.
Время горести выпадало на вечерний час между ужином и ночным чаем. Трапеза перестала быть таковой. Слуги приносили траурно скудное блюдо на блеклых тарелках, что не были исписаны красотой надглазурной краски. Оттенки потеряло все, и последний концентрат энергии Виктор сохранял в помещении, что когда-то называлось их спальней. Когда Ее тело покинуло покои, он закрыл их для посторонних, и сам стал частью опустевшего места. Дверь была заперта на ключ, приоткрывалась только при стуке и уважительной причине; плотно зашторенные окна не смели пропускать ни света солнца, ни блика луны.
Последние дни он отсюда почти не выходил, и каждая растянутая до «бесконечного ничего» секунда была посвящена Памяти о Ней. Виктор не помнил никаких забот: приема пищи, смены одежд. Он спотыкался в подсчете минут, лишь бы уловить все то, что пыталось унестись за Ниной следом. Вдыхал оставленный аромат вишни и корицы, что становился призрачнее с каждым часом.
В то время как дети нашли опору у своих дядь. Георгий с Симоном меньше всего были подвластны боли подобной потери, пытаясь нелегкими разговорами найти смысл и в этом… уходе. Младший из Каиных, почти впервые, с горькой усмешкой был готов к конфронтации. «Уход» – стоило же подобрать такое описание смерти тем, кто о ней был способен только болтать! Уход предполагал возможность возвращения. Это же было все еще непреодолимым препятствием.
Виктор терзал себя тем, что последний вечер запомнился ему каждой минутой. Очередные работы завершились. Зодчие теперь свободно позволяли себе распивать шампанское, Каины же продолжали беспокоиться работами иного толка. И если старшие братья уже смотрели на следующее, повыше облако, Виктору оставались работы «на земле». Такие вечера были наполнены легкими царапинами от краешков бумаги и едва заметными пятнами чернил на пальцах. В позднее время он позволял себе не обращать внимания на минуты, которые вытягивались в приличный отсчет, прекрасно зная, что Хозяйка не позволит истратиться своему мужу на «недостойный» предел.
Он поставил точку на последнем листе со скрипом открытой ею двери. Отвел взгляд от бумаг ровно в тот момент, когда она бесшумно перешагнула порог, точно тень. Уголок губ его приподнялся в улыбке с первым вдохом знакомого запаха, но опустился вниз, так не встретив в родном лице и намека на недовольство за то, что он вновь засиделся допоздна.
Виктор должен был не только понять, что творится неладное, но и… предпринять меры. Вмешаться. Однако проклятие Каиных вынуждало лишь фиксировать изменения и размышлять об их причинах, при это ничего с этим не делая. То, что высмеивала его жена, стало условием ее ухода, и сейчас горюющий муж был в этом абсолютно уверен.
– Мой милый.
Ее голос, даже оставшись только в воспоминаниях, все равно был способен оборвать любую его мысль, вытягивая из омута болезненной вины.
Она была спокойнее и ласковее, словно в слоях одеяний вынашивала какую неудобную весть. Последние дни Нина всегда одевалась многослойно, и даже распоряжение об усилении жара в каминах не избавило ее от шалей и накидок. И сейчас, укрытая черным саваном, не позволяла взглядом огладить изгиб тонкой талии, уколоться об острие плеч, утонуть во впадинах ключиц… которые в последнее время стали только заметней. Зная и отчетливо помня каждую линию ее не только глазами, но и ладонями, Каин замечал любую малейшую разницу, но не испытывал острой нужды касаться укрытых ее волей деталей, когда она вся, целая, стояла прямо перед ним.
Но бездействие способно стать порой губительнее действий соответственно. И он должен был совершить что угодно, даже глупость, и возможно – только возможно – это бы ее уберегло. Оттянуло хоть пару секунд от невозврата, если бы Виктор уцепился за нее руками-когтями, словами-клыками; если бы посмел впервые за их общую жизнь потребовать настоящих ответов, отказываясь удовлетворятся недовольным шипением. Но Каин, книжный мальчик, знал: история не терпит сослагательного наклонения.
Нина тогда была особенно вдумчива. В бровях ее замечалась хмурость, которая исчезла, стоило ей почувствовать на себе взгляд любимого. В молчаливом доказательстве своей силы Хозяйка выпрямилась гордо, но в темных глазах не переставал мерцать блеск чего-то, что все меньше походило на блеск огонька и все больше становилось формой слез.
– Как ты себя чувствуешь?
– Превосходно.
– Хм-м-м… я не уверен в услышанном.
– Ты – еще молод для проблем со слухом. А я – не хочу тратить время на бессмысленное повторение одного и того же.
– Ни один повтор о тебе не бессмысленен. Я беспокоен.
– Виктор…
Каждый подобный вопрос она истаптывала недовольством, но злость ее была уже не кипятком, а еле теплой, почти не согревающей водой. Воля превращала брошенные ею слова в грозу, завораживающую своими электрическими разрядами. Сейчас она сменялась отчаянием, и ураган непогоды походил на безобидный дождь.
И позже, совсем остывая, она льнула только ближе.
Не говоря больше ни слова, опустилась рядом – сначала на подлокотник, ловя его голову, и так покоренно ей склоненную, в плен острых ноготков, что вплелись привычным движением в волосы, с каждой новой лаской избавляя от любых мыслей, что были не связаны с ней. Подчинив же его разум, мягко и медленно, как луна скользит по ночному небосводу, перебралась к нему на колени, чтобы точно так же лишить воли его ладони. Сплетаясь с ними прохладными тонкими пальцами, оглаживая каждую царапину, притягивала к себе, чтобы поцеловать костяшки – медленно, по одной. Виктор накрыл ее руки своими, и она тотчас уткнулась лицом в изгиб его шеи, где билось тепло. Его любимая жена, что своим появлением склоняла огонь свечей, казалась сейчас хрупче воска. Ее дыхание оседало на коже, а он боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть этот момент.
Они сидели так долго. Камин трещал, отбрасывая на ее лицо теплые пятна, а она все не отпускала. Иногда Нина поднимала голову и пристально смотрела на Виктора, словно узнавала заново. Он спрашивал – она отвечала, не сразу, зато слушала жадно. Просила говорить, терпя даже повторения прошедших бесед. И он говорил о пустяках, которые стали драгоценностями для скрипящего сердца. Хриплый, медленный под вечер тон мужа она запоминала на манер мелодии, что резцом записывалась на граммофонной пластинке.
Неожиданное предложение провести время за партией было встречено безропотно. Но ровно в тот момент, когда эти слова соскользнули с губ, Виктор ощутил пустоту. Точно одним этим вызовом он породил черную дыру в своей душе, что только ширилась и ширилась с каждым миллиметром расстояния, которого становилось все больше, пока жена размещалась в противоположном кресле. А ведь ему казалось, что игра, всегда их отвлекающая от прошедшего дня, сделает их еще ближе. Как глупо это было. И как он жалел, что отпустил ее из своих рук.
Последняя игра в шахматы была наполнена больше тишиной. Фигуры стояли между ними, но рук друг друга они касались чаще, чем игровых единиц. Нина делала ход, и тут же забывала о нем, а он – забывал следом, когда та, перетягиваясь через стол, встречала его губы своими. Слишком растянутой негой общей преданности, этой партии было не суждено окончиться. Виктор запомнил положение каждой пешки, прежде чем обхватить ладонями тонкую талию, делая мысленную пометку, что они потом обязательно доиграют. Следующим вечером он все также будет вспоминать выученные еще в Столице стратегии, она – все также будет отвлекать его собой. Но игра, обретя многоточие, так и не получила конечный итог.
Ведь Она исчезла.
И шахматные фигуры застыли на доске, так больше никем и не тронутые. К ним вернутся позже, когда застывшая в материальных элементах Память начнет покрываться первым слоем пыли. В то будущее игрок без вызова поймет, что был в паре шагов от ее сокрушительного шаха и мата. И причиной тому всегда была вся она.
Виктор Каин не верил, что любовь к человеку затмит его любовь к интересу жизни. А потом Она ослепила его собой.
Мыс, клочок земли, что долгое время оставался пустырем северной части, принял на покой склеп Темной Хозяйки. Долгие споры не могли решить судьбу этой части Города: он должен был стать колыбелью Чуда, началом первого моста на ту сторону. Нина же смогла убедить, что этому месту, способному убаюкивать ветром и колыханием трав, суждено стать чем-то иным.
– Но почему именно ты, Нина…
Когда разум вернется к нему, младший Каин тепло отблагодарит своего брата за быструю работу, в котором не потерялся его талант к освобождению красоты. Памятник Нины впитал в себя ее волю. Фигура выбралась из плена камня, как душа выбиралась из темницы тела.
Теперь она смотрела только на звезды, и как бы Виктор не вглядывался в ее лицо с земли, она никогда не опустит к нему свой взор.
«Ты ошибаешься, любимый. Смерть не способна помешать мне смотреть на тебя, а тебе – на меня. Я всегда буду рядом, ведь я растворена в Городе, каждое зеркало которого помнит мое отражение. Разум твой этого не допускает для твоего же блага…»
Виктор Каин понял, что после Нины Каиной-Лилич ни одна из идей и в половину не засветит так, как на то была способна Она одна.
«Милый, ты врешь. Врешь от большой любви. Но к тебе вместе с болью придет осознание, что родилась алая звезда, вскормленная нашей кровью, что засияет куда ярче меня…»
Каждый вечер настает та минута, когда Виктор вынужден отвернуться и, сгорбленный от вины, вернуться к опустевшему дому.
«За что тебе себя корить? Ты подарил нам чудо. А чудо и катастрофа всегда идут рука об руку»
Ему придется забыть ее, ведь таково наказание неподвластного времени.
Он же сделает все, лишь бы отсрочить полное расставание.
Она же вернется, чтобы подарить ему близость перед самым концом.