Скот

Другим детям на дни рождения дарят слепых медведей, набитых шерстью с рекламными вышитыми улыбками или фарфоровых кукол, глаза которых стеклянные, мертвые, неживые и таким немигающим взглядом они смотрят в самую душу невинных детей и гнилых взрослых. А им вручают матово блестящие топоры. Здесь земля мерзко чавкает даже в засушливую погоду. В знойные дни запах густеем, смешивая в себе нотки гнилых яблок, копоти и железа. В семье все были равны. В семье все друг друга уважают. Если ты работал много – заслужишь самый большой кусок мяса от зверья.

Осаму исполнилось ровно шестнадцать, его подарок – это топор, с которым он должен принести на стол отцу голову. Человеческую отрубленную голову. Настоящую. Возможно, еще совсем теплую.

Но пока он не сделал это – его участь, заниматься той самой грязной воспитательной работой. Морт никогда не щадил его, особенно после их разговора, когда Осаму постарался сказать, что не хочет заниматься тем, чем занимается их семья.

— Вот как, — Огай смерил его взглядом полным то ли брезгливости, то ли разочарования, — значит, ты хочешь быть как они? Как те, кто причинил вред твоим братьям и сестрам, Осаму? Как те, чье брюхо набито деньгами или как те, кто вытирает об таких как ты ноги?

— Я уже взрослый и могу решать сам.

— Осаму, мальчик мой. Ты родился слабым червем. Таким ты и остался. Черви не решают. Черви ползают там, где им позволяют, и жрут то, что им кинут. — Он помолчал, давая словам впитаться в кожу, — Либо ты примешь свою семью. Либо возьми ружье у меня в гараже и уйди подальше от нашего дома. Чтобы труп предателя не разлагался у меня под порогом. Чтобы ветер не приносил запах твоей гнилой слабости к моим детям.

Дазай пытался не вспоминать этот разговор, совсем. В тот момент поклялся себе, что однажды он постарается отравить его тарелку с ужином, а потом будет наблюдать как Огай будет биться в судорогах, будет смотреть на него суженными зрачками и последнее что запомнит перед тем как провалиться в чернющую бездну – взгляд полный презрения.

Осаму пытался выбить это из головы когда двигался ближе к амбару, чувствуя как под ногами хрустит засохшая трава и листва, оставшаяся после большого сенокоса. Но стоило ему зайти как в нос ударил запах чего-то гнилого. Он оседал на языке, на нёбе, проникал в горло, и Осаму на миг показалось, что его сейчас вывернет наизнанку прямо здесь, на пороге. В углу он увидил тушу одной из пропавших на неделе коров, именно ему тогда пришлось обойти весь участок и дальше чтобы найти её, но пришлось махнуть на это рукой, та все равно была больна. Осаму шагнул ближе, и тут же его ботинок противно чавкнул, увязая в чем-то мягком. Он посмотрел вниз — под ногами было черное, липкое пятно, расползшееся по земляному полу. Кровь. Старая, почти черная, въевшаяся в землю так глубоко, что ее уже не отскрести. Туша коровы вздулась. Живот раздуло, как барабан, шкура местами лопнула, и оттуда торчало что-то белое, студенистое, шевелящееся. Черви. Они равнодушно копошились в плоти, явно намереваясь поглотить её целиком. Такие же ненасытные. Такие же безжалостные и зависящие. Как он сам.

Дазай медленно крался ближе, пока не услышал звук чавканья. За тушей мелькнуло что-то слишком яркое, на мгновение в груди загорелось облегчение. Пожар. Сгорит амбар, от сухой травы начнет гореть вся ферма, а за ней и Мори.

Но стоило вытянуть голову, как он увидел парня. На вид, его же возраста. Рыжеволосый. С голодными и дикими глазами, в которых плескалось что-то настолько живое для этого места, что у Дазая внутри все перевернулось. На глубине голубых потемневших глаз не было ничего кроме единственного и неумолимого чувства голода. Он явно был не здешний. Скорее всего, из города или пригорода. И то, что осталось в нем человеческого – это голод.

В руках у него было что-то бесформенное и темное. Он держал то, от узнавания чего Дазай на мгновение отшатнулся. Коровья печень — огромный, тяжелый орган, который должен был весить килограмма три, не меньше. Держал в руках и с чавканьем вонзал в неё ровный ряд зубов, пытаясь поглотить в себя. На подбородок присохла какая-то плёнка. Она колыхалась при каждом движении челюсти, грозя оторваться и упасть в лужу. Осаму смотрел, как двигается кадык парня, когда тот глотает. Как по горлу проходит влажный комок. Как он давится, но терпит, потому что голод сильнее рвотного рефлекса.

На секунду Дазай потянулся к поясу, приглядываясь к ровной, светлой шее, еще не успевшей испачкаться в грязи и сале. Осаму представлял, как сейчас он ощутит в своем теле силу, схватит одной рукой тяжелую дубовую ручку и набросится на рыжеволосого парня, ударит его локтем по оскалившимся зубам, замахнется и... и вдруг два грубоких омута уперлись в него. Нет. Глаза вовсе не голубые. Намного темнее. Теперь, в полумраке амбара они казались совсем черными. Осаму сделал шаг назад и рухнул в багровую лужу. Парень напротив, словно его отражение, так же отшатнулся к стене. Смотрел хмуро, все тело было напряжено так, словно он готовился вот-вот прыгнуть на него. Вгрызаться в его тело так же, как в коровью печень.

Они сидели друг напротив друга в луже крови, среди гнили и смерти, и смотрели.

Два зверя.

Два хищника.

Две жертвы.

Дазай дышал шумно, быстро, сжимал рукоять топора, а после отбросил его в сторону.

Парень напротив был живым. Дышащим, смотрящим на него не с презрением, а с ненавистью, которая прятала в глубине страх. Парень перед ним, возможно, был таким же червем как и он сам. Дазай встал на четвереньки, не обращая внимание на то, как хлюпает под ладонями кровь. Подполз ближе, заметив, как тот сначала напрягается, а после, с таким же интересом рассматривает в ответ. Осаму разглядывал как у того блестят губы от пожирания печени, рассматривал потемневшие от грязи кончики волос, сейчас больше напоминающие сальные сосульки

— Здравствуй, слизень — прошептал Осаму, кажется, впервые за эти шестнадцать лет, улыбнувшись. Определение подходило этому парню. Как и то, как называл его самого Мори.

Он протянул руку вперед, стирая пальцем кровь с его щеки, но в итоге размазывая её еще больше.

И что-то в груди приятно теплело. Его не хотелось убить, хотелось сберечь, чтобы среди всей этой мертвечины, осталось хоть что-то, что напоминало жизнь. Безумную, голодную и бездушную.