Скорее стань моим. ФИНАЛ

Глаза открывались с трудом. Их словно хорошенько смазали смолой. Хотелось упасть обратно в сон, раствориться в приятном ощущении, вновь отключившись. Но была одна причина, из-за которой раз за разом он все же боролся с желанием и раскрывал веки, смотря в белый потолок. Ему ужасно хотелось пить. Язык высох и неприятно волочался во рту, а губы чуть потрескались.

Он медленно повернул голову в сторону, почувствовав, как заныли мышцы шеи. Видимо он долго находился в отключке. Взглянув вокруг, до него наконец начали доходить странности. Вокруг было так светло, что его слегка слепило, все тело окутывала непривычная тяжесть. Зрение было чуть мутным, смотрел он через сощуренные веки. Но даже этого хватило с лихвой, чтобы осознать, что это не подвал. 

Слабо, но в голову поползли воспоминания. Точно… он сбежал и встретился с Афиной. Это ведь была она? Тогда где он сейчас?

Ещё один поворот, но уже в другую сторону, дал намного больше информации. Ему пришлось раскрыть глаза как можно шире, приведя зрение в норму на пару мгновений. Да, Телемах не ошибся. Он видел двух людей, сидевших возле него, положив голову на его кровать. Тот человек, что был ближе, держал его руку в своей.

Телемах просто смотрел на них, медленно моргая, чувствуя, что может уснуть в любой момент. Со своего ракурса было сложно понять, кто это, но… вряд ли это мог быть кто-то другой, верно?

Он облизывает свои губы, сглатывает вязкую слюну и подает голос, с удивлением замечая, как тихо он звучит.

— Мам?..

Этого было достаточно.

Пенелопа тут же поднимает голову, словно не веря своим ушам. Собственное сердце сжимается, когда он её видит. Королева на вид постарела на несколько лет, с их последней встречи. На голове появилось больше седых волос, а возле глаз пролегли глубокие морщины. Под нижними веками появились темные круги. Следы бессонных ночей, проведенных в слезах.

— Телемах… — она шепчет одними губами, словно боится спугнуть, словно если она будет говорить громче, то её сын вновь исчезнет.

Хладные руки касаются его щеки, осторожно сжимают в ладони, будто он способен рассыпаться в прах от этого прикосновения. А потом плотина прорывается. Принц оказывается в таких крепких объятиях, что дышать становится трудно. Горячие слёзы капают на шею, а прямо под ухом мама шепчет что-то неразборчивое, прижимая сына сильнее. Ему было больно. Но эта боль была самой сладкой из всей, что он испытал за те долгие несколько месяцев.

Одиссей стоял чуть позади от матери. Его некогда спокойное и непроницаемое лицо, сейчас было искажено гримасой вины и боли, смешанной с радостью. Он положил свою руку на вздрагивающее плечо супруги, второй мягко оглаживает щеку сына. А затем дышать становится ещё тяжелее. Его борода приятно царапает висок.

Внутри все переворачивается, пока Телемах наконец осознаёт. Запахи ладана и фиалки, смешиваются с едва уловимой морской солью. Он дома. Он наконец дома. Собственные глаза наполняются слезами. Принц им даже не противится, позволяя себе плакать, робко вздохнув, прижимаясь к родителям.

Телемах всхлипывает, впервые чувствуя себя настолько счастливым и защищенным. Он даже думает, что всё действительно наконец закончилось.

А потом понимает, что был не прав.

Всё только начиналось.

В тот день ему позволили отдохнуть в собственной спальне, его никто не тревожил, лишь заходили слуги, дабы принести еды и воды. Пенелопа тоже была весь день там. Она не могла себе позволить даже малейшей мысли о том, чтобы уйти, оставив сына одного.

Дальше было хуже. На следующее утро его первым делом отправили в купальню. Жесткая конопляная губка царапала кожу, соскабливая всю ту грязь, что копилась на нём все это время и оставляя за собой розовые полосы. Горячая, почти кипящая вода стекала по нему серыми струйками. Воздух наполнился приятным ароматом трав, он окружал и ложился на него, словно покрывало. Однако сквозь эту оболочку все ещё пробивался въевшийся в кожу и волосы запах темницы. Сырость, оливковое масло, смешанное с потом и что-то ещё, о чем Телемах вспоминать не хотел.

Затем его тщательно осмотрели лекари. Их руки исследовали его тело, осматривали каждый шрам, каждый синяк, записывая что-то на пергаменте. Холодные пальцы крепко держат бедра с внутренней стороны. Сам Телемах старается сохранять спокойствие, отворачиваясь. Он знает, что это не пройдет незамеченным. Знает, какие слова были записаны в том злосчастном пергаменте. Во взгляде врачей легко читалась жалость, смешанная с отвращением.

Слух быстро просочился в народ. Принц Итаки, что 5 месяцев считался пропавшим без вести, был изнасилован.

Следом пошли вопросы. Телемах смотрел в пол, пока вокруг него собралась куча людей. Советники отца, лекари, жрецы и сам Одиссей. Всем хотелось знать ответы. И тут принц понял, что он не может. Все это время, сидя на цепи в том подвале, он мечтал лишь о том, как расскажет всё, что с ним делал Антиной, добившись справедливости. Но сейчас, сидя перед всеми важными людьми их королевства, Телемах понял, что не может. Не может рассказать.

Он боится. Боится, что если расскажет, что именно происходило, увидит в глазах отца отвращение. Но вопросы продолжаются. Они раздаются со всех сторон, обрушаясь на принца. Каждый из них оставался ощущением грязных рук, копошащихся в его ранах.

— Я не помню…

Эти три слова стали его щитом и молитвой. Быть может, если он станет повторять их достаточно долго, то действительно забудет. Забудет боль и страх, забудет темноту подвала, жар и стоны своего мучителя. Забудет, как его собственное тело предавало его, отвечая на касания, которых он не хотел.

В голосе Одиссея звучат раздраженные нотки, но Телемах продолжает отвечать одно и тоже. Стыд поднимается к горлу и сжимает его. А затем облегчение расплывается по всему телу, когда к ним врывается Пенелопа. Всегда сдержанная и спокойная, она подлетает к сыну, крича на всех собравшихся, чтобы те наконец отстали от её ребенка. "Он столько всего пережил! Дайте ему прийти в себя!". Она прижимает его к себе. Телемах тихонько выдыхает в её хитон, обнимая в ответ. Отец не может ей противиться. Никогда не мог.

Теперь ему нужно было привыкать к обычной жизни. Понемногу, как ребенок, который только учится ходить, он восстанавливал жизнь во дворце. И за два месяца вполне успешно справлялся с этим. Расписание дня помогало лучше всего. Телемах пытался забить его как можно сильнее, только бы не оставлять свободных минут. И хоть он с виду казался обычным, внутри царил шторм.

Он параноил. Каждый день, каждую ночь. Круглые сутки ему казалось, что Антиной рядом. Следит. Ходит прямо за спиной. Прячется за колоннами. И не сводит своего взгляда с его фигуры.

Найти покоя не получалось нигде. Даже в самых безопасных местах дворца принца преследовали тени. Тени страха, боли… его.

Телемах чувствовал пустоту, словно часть его навсегда осталась в том подвале, стены которого пропитались собственными криками. И он никак не мог её заполнить, как бы ни старался.

Пир по собственному возвращению прошел только спустя целую кучу времени, когда Одиссей уверился, что его сын сможет выдержать. Собралось много людей и Телемаху казалось, что он окончательно сошел с ума. Он видел черты Ноя в каждом собравшемся, чувствуя себя словно натянутая струна, что ещё чуть-чуть и лопнет. Мир вокруг нещадно плыл, пока все говорили тосты, желая ему здоровья. Самому принцу ни один кусок в рот не лез. Он даже не мог смотреть на еду, боясь, что туда могли что-то подмешать. В ушах царил гул и Телемах хотел сбежать. Спрятаться в своей опочевальне, больше никогда из неё не выходя. Но он не мог. Пир в его честь, это было бы невежливо ко всем людям, что здесь собрались.

Липкий пот стекал по спине, когда очередной гость начал говорить тост. Казалось, им не было конца, но именно этот заставил принца прийти в себя. Он оторвал взгляд от стола, смотря вперед. Тут же его помутило. Комната стала изменяться в размерах, в один момент она сузилась до размера семечка абрикоса, в другой же расширилась настолько, что вставший человек казался маленьким муравьем. Похож. Очень похож. И голосом, и внешне, ужасно похож на Антиноя. Но меньше и мягче. Даже не дослушав тост, Телемах поднимается и, бросив тихое "простите", поскорее уходит. За стол он больше не вернулся, остаток дня проведя в спальне. Никого не пустил.

Хуже всего стало, когда он наконец понял, что сам ищет эти черты. Что часть его всё ещё жаждет этих чувств, этих эмоций, этой близости. Это осознание ударило сильнее, чем взгляд отца, полный жалости и непонимания. Он долго скреб свою кожу губкой, царапая её, пытаясь убрать эту грязь. Но было бесполезно. Она засела в нём слишком глубоко.

Было ещё кое-что, в чем Телемах никак не мог признаться сам себе. Кое-что, что заставляло его ненавидеть себя каждое утро, когда солнце касалось его кровати. Он был сексуально неудовлетворен. Всё начиналось одинаково. Стоило ночи опуститься на его спальню, как ему чудились прикосновения. До противного знакомые, скользящие по тазу и бедрам. Плеч и шеи касались горячие поцелуи. Он пытался справиться сам. Полный злости и стыда, сжимал себя, яростно водя рукой, словно стремился избавиться от этой своей слабости. Но у него почти никогда не получалось. Его тело, заботливо приученное к рукам Антиноя, никак не выходило полностью удовлетворить.

В одну из ночей он сжал собственное горло, продолжая активно водить рукой. Воздуха быстро стало не хватать, зрение поплыло, а голова наполнилась кровью, что стучала в вене на виске. Но оргазм не наступил, сколько бы он ни пытался. Все закончилось только жгучим чувством унижения и черными мушками перед глазами.

В особенно отчаянные моменты его пальцы сами находили те точки, которые… нет, он не смел даже думать об этом. Горячие слёзы прятались в ткань простыни, куда он зарывался лицом, пока волны фальшивого удовольствия не накрывали его с головой, оставляя после себя горький привкус стыда и липкую влагу между пальцев. Иногда у него получалось кончать. Но от этого было только хуже. Ужасные мысли тут же лезли в голову.

Ему было противно от самого себя.

И он пытался сбежать.

— Ты сам не свой последнее время.

Песок неприятно впивался в кожу. Телемах лежал на спине, ощущая, как горячие крупинки прилипают к вспотевшей спине. Его грудь тяжело вздымалась, а во рту стоял вкус железа, словно он проглотил ржавую иглу. Он зажмурился, тяжело выдыхая сквозь зубы. Солнце било прямо в глаза, окрашивая веки в ярко алый. 

— Ты плохо отбиваешь удары, — чья-то тень упала на его лицо. — Будь более сосредоточенным. Соберись.

Пальцы судорожно сжали песок. Крупинки забивались под ногти. Он поднялся рывком, отряхивая с себя пыль. Хитон прилип к спине влажным пятном.

— Начнем сначала.

Телемах схватил свое оружие. Ладонь скользнула по рукояти. Пот. Везде этот треклятый пот. Он откашлялся, чувствуя, как неприятно песок хрустит на зубах. Принял стойку. Ноги дрожали.

Удар. Парирование. Второй удар. Его клинок дрогнул. Третий удар. Мир резво перевернулся. Снова горячий песок. Снова шторм в груди.

— Что с тобой? — чужой голос звенел, словно удары их мечей. — Вставай и сражайся! Хватит валиться с ног!

Телемах сплюнул. Кровь смешалась со слюной и песком, оставаясь на земле мокрым пятном. Он попытался встать, но руки подкосились. 

— Я знаю, ты можешь лучше. Давай же, приди в себя, — тень снова накрыла его. — Твои мысли заняты чем-то другим. Вернись сюда и покажи мне все, что ты можешь. Я не знаю, что с тобой, но это не значит, что-

— Афина, ты прекрасно знаешь, что со мной! — его голос сорвался в крик, вместив в себя всю ту злость и боль, что бушевала в нем, никак не находя выхода.

Тишина. Лишь назойливые цикады продолжали свое жужжание. Богиня изменилась в лице. Ее брови чуть сдвинулись, губы сжались в тонкую ниточку.

Он тут же пожалел о своей вспышке. Горячий стыд разлился по телу, заставив сгорбить плечи.

— Прости... — прошептал он, вытирая подбородок. На руке осталась полоска крови. — Зря я согласился на тренировку. Ты только потеряла время.

Его пальцы снова впились в песок. Крупинки забились в свежие царапины на костяшках, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, как сжималось сердце. Он поднимается, хватая свой меч, и уходит, не смея даже повернуться. С ним и правда творилось что-то не то. Телемах надеялся, что тренировка с Афиной поможет ему прийти в себя, но все стало только хуже. Он уже совсем не знал, что делать.

Эмоции бились внутри. Каждый день он чувствовал себя так, словно сидит на иголках. Собственная паранойя не позволяла расслабиться, по ночам он подолгу не мог уснуть, отчего в итоге стал быстро раздражаться. Телемах откидывает свой меч к другим, тренировочным, и ещё раз отряхивается от песка. Хотелось уйти к морю. Или к Пису. Куда угодно, только бы подальше от этого места. Подальше от самого себя. Перестать думать об этом. Перестать вариться в котле одних и тех же мыслей, прогоняя их по кругу, раз за разом. Перерезать этот спутанный клубок чувств, наконец избавиться от этой давящей на грудь пустоты.

— Ты правда ничего не помнишь?

— Ага.

Собственные пальцы водят по золотому обручу на шее, нащупывая знакомые гравировки виноградной лозы и оливы. Это украшение специально сделано для принца, дабы он скрывал оставшиеся от ошейника шрамы. Телемах сам просил изготовить его. Нагретый солнцем метал неприятно обжигал кожу.

— Но это же… целых 5 месяцев. Хоть что-то ты должен помнить!

Друг наклоняется вперед и его тень падает на принца.

— Слушай, память так легко не вернется.

На площади сегодня шумно. Торговцы выставляют лотки с оливками и сырами, рабы возводили подмосты для предстоящего праздника в честь Демерты. Где-то вдалеке звякнули колокольчики священных коз.

Склизкое чувство вины скатывается по виску. На языке расплылся сладко-солоноватый вкус инжира.

— Но получается, что твой похититель просто ходит по улицам… Как обычный человек.

В ушах зазвенело. Мир вокруг притих, несмотря на всеобщее оживление.

— Почему тебя это так волнует? Хватит думать об этом.

— Ну как же! А вдруг он ещё кого-нибудь похитит…

Телемах резко поднимается, отряхивая хитон от прилипшей травы с преувеличенной тщательностью, только чтобы не пересекаться взглядами с другом. 

— Тогда хотя бы со мной это не обсуждай. Я вообще-то забыть пытаюсь…

В этот момент мир остановился.

Сузился до размеров арбузной семечки.

Воздух застыл в груди, а время замедлилось в сотни раз.

Телемах не успел полностью выпрямиться, когда увидел его.

Антиной.

Стоит в десяти шагах.

Настоящий.

Смотрит прямо на него.

Солнце отблескивало на маленьком кулоне и в сотнях золотых украшений. Легкий ветер шевелит тёмные кудри, немного выбившиеся из заплетенных кос. А лицо… лицо выражало полное спокойствие. Лишь уголки губ подняты в довольной ухмылке.

Телемах судорожно поднял руку, прижимая к шее. К обручу. К ещё одному ошейнику. Они смотрели друг на друга через толпу людей, ходящих туда-сюда, готовящихся к празднику. А принц стоял, замерев. Его пальцы дрожали.

Антиной разворачивается.

Нет.

Уходит.

Нет…

Даже не смотрит на него.

Нет!

Внутри что-то рвется. Предпраздничный гул слился в монотонный вой. Он словно погрузился под воду.

— Пис… — Телемах шепчет, едва слышно. Пальцы друга сжимают его плечо. — Не ходи за мной.

Ноги казались безумно тяжелыми. Каждый шаг давался с усилием, словно он идет не по земле, а против бурной реки, что в любой момент может сбить его и затянуть в свой водоворот. Но он шел. Вперед. Сквозь толпу. За ним.

Ной шел неторопливо, будто просто спокойно прогуливался. Его темный, ободранный на концах плащ колыхался по ветру, а широкие плечи плавно покачивались в такт шагам. Он сворачивал в узкие переулки меж домов, где пахло мочой и гнилью. Телемах спешил, следуя за ним, боясь, что не успеет. Что упустит его из виду.

Лишь когда перед глазами появились черные мушки, а взгляд поплыл, он понял, что не дышал. Сердце стучит в висках, собственные сандалии отдавались звонким эхом в голове, при каждом шаге. Он совсем не образа внимания ни на что вокруг, видя перед собой лишь спину Антиноя. Лишь его плечи, что нависали над ним по ночам. Лишь этот затылок, который он мечтал размозжить собственными руками.

Ещё один поворот. За ним пустота. Исчез.

Телемах замер, смотря перед собой. По шее стекал пот. Его рука тут же метнулась к кинжалу, что висел на поясе. Подарок Пенелопы на его восемнадцатилетие.

— Ты стал медлительным.

Голос, который пять месяцев сводил его с ума. Голос, который он слышал в каждом прибое, в каждом порыве ветра. Голос, который теперь звучал так близко, что мурашки пробрали всё тело, а сердце затрепыхалось в груди, беспомощным воробьем.

Песок шуршит под сандалиями, когда Телемах резко разворачивается. Антиной стоит перед ним. Так близко. Волна тошноты подкатила к горлу.

— Вижу, ты начал поправляться, — его голос был спокоен и ровен, словно они обсуждали урожай оливок, а не… Губы растянулись в улыбке. — Выглядишь гораздо лучше.

Каждое слово падало, словно капля раскаленного масла на открытую рану. Жар расплывается от груди к щекам. Челюсть сжимается.

— Где ты был все это время? — собственный голос звучит хрипло и кажется таким далеким. Злость вскипает внутри, залезает под кожу, обжигает уши. — Как ты смеешь… просто исчезнуть, а потом появиться, как будто… будто ничего…

Телемах обрывает себя, почувствовав, как сильно дрожат его руки. Антиной лишь приподнял бровь. А его глаза, эти всевидящие глаза, преследовавшие принца в ночных кошмарах, оценивающе смотрели на него, осматривая фигуру.

— Ты ведь знал, да. Знал, что я никому не расскажу, что буду молчать, как последний дурак, пока ты…  — Телемах запнулся. В голове была полная каша. Он столько раз думал, как встретится с ним вновь, как скажет все прямо в лицо. А сейчас едва ли мог ясно мыслить. В нем осталась лишь жгучая, ослепляющая ярость и… что-то ещё. Что-то липкое и постыдное, отчего сердце билось чаще. — Почему… в тот день, ключ… так просто… ты.. черт, неужели, — приходится взять короткую паузу. Он переходит на еле слышный шёпот, опустив голову. — Неужели я… уже надоел…

Последние слова повисли в воздухе. Жалкие и беспомощные. Телемах прикусил кончик языка, тут же о них пожалев. Это ведь признание. Признание собственного проигрыша. Признание, что Ной победил. Пальцы потянулись к золотому обручу. К этому фальшивому символу благородства, что скрывал под собой правду.

— Хаа… наконец-то, — принц поднимает голову. Голос Антиноя, словно мёд, стекающий по лезвию. Сладкий, но опасный, звучал торжественно, пока он сам судорожно сжимал хитон. Белая ткань морщилась под его ладонью, обнажая участок темной кожи, с заметными шрамами. — Наконец-то ты стал моим. Это все было не напрасно..

Ной делает шаг и Телемах непроизвольно отпрянул, не сводя глаз. По спине пробежали ледяные мурашки.

— Что ты… — голос сорвался на отчаянный хрип. — Я не твой! Никогда таковым не был!

— Тогда зачем ты пошел за мной? Если бы захотел, то давно сбежал, — Ной тянет руку, медленно, словно змея, перед броском. Его пальцы впиваются в плечи Телемаха. Сжимают крепко, заставляя кожу вокруг побелеть. Он нависает над ним. В темных глазах горят злые огоньки триумфа. — Но ты не можешь. Ведь ты теперь мой.

Страх охватывает тело. Телемах не может даже пошевелиться, замерев. Ноги едва ли его держат, а в горле стоит тугой ком.

— Тебе ведь было страшно, да? Когда я постепенно перестал приходить. Бедный… боялся, что я забуду о тебе, — улыбка блестит перед глазами, словно сотни мечей. — Боялся, что я тебя брошу. Ведь ты не можешь жить без меня.

Горячий шепот обжигает ухо. Предательские слёзы стоят в глазах. Он не может ничего сказать, как будто проглотил собственный язык. Антиной отпускает его и Телемаху приходится приложить кучу усилий, чтобы не свалиться на землю. Весь мир перед глазами плывет.

— Но не бойся. Иди сюда, — Ной раскрывает руки, в комично теплом жесте, зазывая в свои объятия. Самая настоящая ловушка. Раскрытая пасть льва, в которую войдет только самый глупый человек. Но Телемах делает робкий шаг вперед. — Я больше никогда не оставлю тебя.

Он вжался в горячее тело, пальцы вцепились в спину Антиноя, оставляя полосы на коже. Его плечи подрагивают, пока он встает на цыпочки и тянется.

Их губы встретились в обжигающем, словно яд, поцелуе. Соленые слёзы стекают по щекам, попадают на их губы, но Телемах не обращает на них внимания. Цепляется за Антиноя, прижимается к нему. Странное чувство спокойствия и радости расплылось в груди. Крепкие руки, что раньше казались клеткой, сжимают его в теплых объятиях.

Ох…

За спиной, по полу, звенит цепь.

Он всё ещё прикован.