Сказки про лето

Июнь 

Решила Зинька: 

«Полечу-ка я нынче по всем местам: и в лес, и в поле, и на реку… Всё осмотрю». 

Первым делом наведалась к старому другу своему — Дятлу-Красношапочнику. А он как увидел её издали, так и закричал: 

— Кик! Кик! Прочь, прочь! Тут мои владения! 

Очень удивилась Зинька. И крепко на Дятла обиделась: вот тебе и друг! 

Вспомнила о полевых куропатках, серых, с шоколадной подковкой на груди. Прилетела к ним в поле, ищет куропаток, — нет их на старом месте! А ведь целая стая была. Куда все подевались? 

Летала-летала по полю, искала-искала, насилу одного петушка нашла: сидит во ржи, — а рожь уж высокая, — кричит: 

— Чир-вик! Чир-вик! 

Зинька к нему. А он ей: 

— Чир-вик! Чир-вик! Чичире! Пошла, пошла отсюда! 

— Как так! — рассердилась Синичка. — Давно ли я всех вас от смерти спасла — из ледяной тюрьмы выпустила, а теперь ты меня и близко к себе не пускаешь? 

— Чир-вир, — смутился куропачий петушок. — Правда, от смерти спасла. Мы это все помним. А всё-таки лети ты от меня подальше: теперь время другое, мне вот как драться хочется! 

Хорошо, у птиц слёз нет, а то, наверно, заплакала бы Зинька: уж так ей обидно, так горько стало! 

Повернулась молча, полетела на реку. 

Летит над кустами, — вдруг из кустов серый зверь! 

Зинька так и шарахнулась в сторону. 

— Не узнала? — смеётся зверь. — Ведь мы с тобой старые друзья. 

— А ты кто? — спрашивает Зинька. 

— Заяц я. Беляк. 

— Какой же ты беляк, когда ты серый? Я помню беляка: он весь белый, только на ушках чёрное. 

— Это я зимой белый, чтобы на снегу меня видно не было. А летом я серый. 

Ну и разговорились. Ничего, с ним не ссорились. А потом Старый Воробей и объяснил Зиньке: 

— Это месяц июнь — начало лета. У всех нас, у птиц, в это время — гнёзда, а в гнёздах — драгоценные яички и птенчики. К своим гнёздам мы никого не подпускаем — ни врага, ни друга: и друг может нечаянно разбить яичко. У зверей тоже детёныши, звери тоже никого к своей норе не подпустят. Один заяц без забот: растерял своих детишек по всему лесу и думать о них забыл. Да ведь зайчаткам мать-зайчиха нужна только в первые дни: попьют они материнское молочко несколько дней, а потом сами травку зубрят. Теперь, — прибавил Старый Воробей, — солнце в самой силе, и самый длинный у него трудовой день. Теперь на земле все найдут, чем набить своим малышам животики. 

Июль 

— С новогодней ёлки, — сказал Старый Воробей, — прошло уже шесть месяцев, ровно полгода. Запомни, что второе полугодие начинается в самый разгар лета. А пошёл теперь месяц июль. А это самый хороший месяц и для птенцов и для зверят, потому что кругом всего очень много: и солнечного света, и тепла, и разной вкусной еды. 

— Спасибо, — сказала Зинька. 

И полетела. 

«Пора мне остепениться, — подумала она. — Дупел в лесу много. Займу, какое мне понравится свободное, и заживу в нём своим домком!» 

Задумать-то задумала, да не так просто оказалось это сделать. 

Все дупла в лесу заняты. Во всех гнёздах птенцы. У кого ещё крохотки, голенькие, у кого в пушку, а у кого и в перышках, да всё равно желторотые, целый день пищат, есть просят. 

Родители хлопочут, взад-вперёд летают, ловят мух, комаров, ловят бабочек, собирают гусениц-червячков, а сами не едят: всё птенцам носят. И ничего: не жалуются, ещё и песни поют. 

Скучно Зиньке одной. 

«Дай, — думает, — я помогу кому-нибудь птенчиков покормить. Мне спасибо скажут». 

Нашла на ели бабочку, схватила в клюв, ищет, кому бы дать. 

Слышит — на дубу пищат маленькие щеглята, там их гнездо на ветке. 

Зинька скорей туда — и сунула бабочку одному щеглёнку в разинутый рот. 

Щеглёнок глотнул, а бабочка не лезет: велика больно. 

Глупый птенчик старается, давится — ничего не выходит. 

И стал уж задыхаться. Зинька с испугу кричит, не знает, что делать. 

Тут Щеглиха прилетела. Сейчас — раз! — ухватила бабочку, вытащила у щеглёнка из горла и прочь бросила. А Зиньке говорит: 

— Марш отсюда! Ты чуть моего птенчика не погубила. Разве можно давать маленькому целую бабочку? Даже крылья ей не оторвала! 

Зинька кинулась в чащу, там спряталась: и стыдно ей и обидно. 

Потом много дней по лесу летала, — нет, никто её в компанию к себе не принимает! 

А что ни день, то больше в лес приходит ребят. Все с корзиночками, весёлые; идут — песни поют, а потом разойдутся и ягоды собирают: и в рот и в корзиночки. Уже малина поспела. 

Зинька всё около них вертится, с ветки на ветку перелетает, и веселей Синичке с ребятам, хоть она их языка не понимает, а они — её. 

И случилось раз: одна маленькая девочка забралась в малинник, идёт тихонько, ягоды берёт. 

А Зинька над нею по деревьям порхает. 

И вдруг видит: большой страшный медведь в малиннике. 

Девочка как раз к нему подходит, — его не видит. 

И он её не видит: тоже ягоды собирает. Нагнёт лапой куст — и себе в рот. 

«Вот сейчас, — думает Зинька, — наткнётся на него девочка, — страшилище это её и съест! Спасти, спасти её надо!» 

И закричала с дерева по-своему, по-синичьему: 

— Зинь-зинь-вень! Девочка, девочка! Тут медведь. Убегай! 

Девочка и внимания на неё не обратила: ни слова не поняла. 

А медведь-страшилище понял: разом поднялся на дыбы, оглядывается: где девочка? 

«Ну, — решила Зинька, — пропала маленькая!» 

А медведь увидел девочку, опустился на все четыре лапы — да как кинется от неё наутёк через кусты! 

Вот удивилась Зинька: 

«Хотела девочку от медведя спасти, а спасла медведя от девочки! Такое страшилище, а маленького человечка боится!» 

С тех пор, встречая ребят в лесу, Синичка пела им звонкую песенку: 

— Зинь-зинь-ле! Зинь-зинь-ле! 

Кто пораньше встаёт, 

Тот грибы себе берёт, 

А сонливый да ленивый 

Идут после за крапивой. 

Эта маленькая девочка, от которой убежал медведь, всегда приходила в лес первая и уходила из лесу с полной корзинкой. 

Август 

— После июля, — сказал Старый Воробей, — идёт август. Третий и — заметь себе это — последний месяц лета. 

— Август, — повторила Зинька. 

И принялась думать, что ей в этом месяце делать. 

Ну, да ведь она была Синичка, а синички долго на одном месте усидеть не могут. Им бы всё порхать да скакать, по веткам лазать то вверх, то вниз головой. Много так не надумаешь. 

Пожила немножко в городе — скучно. И сама не заметила, как опять очутилась в лесу. 

Очутилась в лесу и удивляется: что там со всеми птицами сделалось? 

Только что все гнали её, близко к себе и к своим птенцам не подпускали, а теперь только и слышно: «Зинька, лети к нам»!», «Зинька, сюда!», «Зинька, полетай с нами!», «Зинька, Зинька, Зинька!» 

Смотрит — все гнёзда пустые, все дупла свободные, все птенцы выросли и летать научились. Дети и родители все вместе живут, так выводками и летают, а уж на месте никто не сидит, и гнёзда им больше не нужны. И гостье все рады: веселей в компании-то кочевать. 

Зинька то к одним пристанет, то к другим; один день 

с хохлатыми синичками проведёт, другой — с гаичками-пухлячками. Беззаботно живёт: тепло, светло, еды сколько хочешь. 

И вот удивилась Зинька, когда Белку встретила и разговорилась с ней. 

Смотрит — Белка с дерева на землю спустилась и что-то ищет там в траве. Нашла гриб, схватила его в зубы — и марш с ним назад на дерево. Нашла там сучочек острый, ткнула на него гриб, а есть не ест его: поскакала дальше и опять на землю — грибы искать. 

Зинька подлетела к ней и спрашивает: 

— Что ты, Белочка, делаешь? Зачем не ешь грибы, а на сучки их накалываешь? 

— Как зачем? — отвечает Белка. — Впрок собираю, сушу в запас. Зима придёт — пропадёшь без запаса. 

Стала тут Зинька примечать: не только белки — многие зверюшки запасы себе собирают. Мышки полёвки, хомяки с поля зёрна за щеками таскают в свои норки, набивают там свои кла-довочки. 

Начала и Зинька кое-что припрятывать на чёрный день; найдёт вкусные семечки, поклюёт их, а что лишнее — сунет куда-нибудь в кору, в щёлочку. 

Соловей это увидел и смеётся: 

— Ты что же, Синичка, на всю долгую зиму хочешь запасы сделать? Этак тебе тоже нору копать впору. 

Зинька смутилась. 

— А ты как же, — спрашивает, — зимой думаешь? 

— Фьють! — свистнул Соловей. — Придёт осень — я отсюда улечу. Далеко-далеко улечу, туда, где и зимой тепло и розы цветут. Там сытно, как здесь летом. 

— Да ведь ты Соловей, — говорит Зинька, — тебе что: сегодня здесь спел, а завтра — там. А я Синичка. Я где родилась, там всю жизнь и проживу. 

А про себя подумала: «Пора, пора мне о своём домке подумать! Вот уж и люди в поле вышли — убирают хлеб, увозят с поля. Кончается лето, кончается…»