Сказки дядюшки Римуса. Демократия (часть 2)

«Анархизм означает прекращение господства всех и каждого над всеми и каждым», – с этого тезиса начинает свое эссе «Анархия и демократия: непреодолимая пропасть» современный американский философ, автор нашумевшего в свое время текста «Упразднение работы» Боб Блэк. И если анархия когда-нибудь восторжествует, то, когда падет последняя стена крепости, демократия будет на другой стороне, поскольку она, по его мнению, есть высшая ступень государственности.

Поэтому в своем отношении к ней Боб Блэк беспощаден: она иррациональна, неэффективна, несправедлива и, самое главное, противоречит провозглашенным ею самой ценностям: свободе, равенству и братству. «Демократия нигде не является угрозой для статус-кво, потому что почти везде она сама и есть идеология статус-кво», – заключает он. 

Блэк считает, что демократия не имеет ни оправданий, ни фундамента. Более того, за всю историю дебатов вокруг демократии не был опровергнут ни один из критических аргументов, брошенных в её сторону. Но простые пляски на могиле покойника – не его случай, поэтому с собой у него всегда несколько свежих гвоздей: развитие указанной критики представлено в одном из его последних трудов «Разоблачённая демократия» (2014). 

Любопытно, что Блэк осмеливается одним снарядом подстрелить сразу двух зайцев-братьев: не только представительную, но и прямую демократию. Несмотря на то что последняя многими радикальными интеллектуалами преподносится как здоровая альтернатива, возвращающая людям власть над самими собой из рук чиновников и депутатов, Блэку это представляется надуманным как минимум по двум причинам: 

1. Прямая демократия – это абстрактный идеал, фантазия, которая не основана на историческом опыте. Единичные примеры, приближенные к форме прямой городской демократии, всегда включали в себя элементы демократии представительной, которая впоследствии пожирала своего прямого родителя.
2. Возражения против представительной демократии в большинстве случаев относятся одновременно и к прямой демократии, которая, убирая посредников в лице представителей, остается концентрированным выражением принуждения, основанного на мажоритарном принципе. 

Собственно, о каких обвинениях идет речь и что добавляет к критике, уже прозвучавшей в прошлой заметке, американский анархист:

Во-первых, демократия игнорирует необходимость учета предпочтений. В отличие от согласия, уверен он, предпочтение изменчиво в своей интенсивности. Предпочтение – это всегда «более или менее», согласие же – это определенное «да» или «нет». Голос человека, отдающего лишь небольшое предпочтение кандидату или программе, считается равным по своей силе голосу человека, который страстно против, и поэтому большинство с небольшим предпочтением может иметь перевес в голосах по сравнению с голосующими со страстными предпочтениями, которые придерживаются иной позиции. В этом случае может сформироваться постоянно разочаровывающееся меньшинство, которое одновременно является источником нестабильности и объектом принуждения. Очевидно, что вопрос заинтересованности имеет важное значение для нормальной жизни политического организма, об этом упоминал ещё Руссо, который указывал, что чем важнее общественное решение, тем более оно должно стремиться к единогласию. Однако фундаментально эта проблема не решается, поскольку непонятно каким образом, кроме как ещё одним голосованием можно определить «важность» вопроса – и это либо порождает некую голосовательную рекурсию, либо просто развязывает руки большинству, которое вправе определить необходимую ему степень важности и затем решить вопрос в свою пользу. 

Отсюда вытекает следующее обвинение: не существует ясных демократических правил голосования.

Абсолютное или относительное большинство, кворум, голосование через представителя или непосредственное – кто и как устанавливает повестку, кто берёт первое и последнее слово, тайное оно или открытое? Правильного рецепта голосования нет. И если вы не согласны с правилами и требуете провести голосование по их определению, то снова можете попасть в дурную бесконечность, поскольку эти же самые вопросы станут вновь актуальными для определения процедуры голосования, что откладывает решение, как голосовать, все дальше и дальше.

Процедура заключает в себе ещё один недостаток: коллективные голосования в формате «все или ничего» иррациональны.

Между волей одного голосующего человека по важному вопросу и единогласным решением по какой-нибудь мелочи, заявляет Блэк, нет никакой разницы. Парадоксально, но в рамках демократии только один голос решает исход дела, низводя, таким образом, эту форму правления до ненавистных ей диктатуры, монархии и прочему единоначалию. Как бы ни было устроено голосование, основанное на мажоритарном принципе, решающим всегда будет только один голос, остальные, отданные как за побеждающую сторону, так и за проигравшую, могли бы и вовсе не подаваться. 

Следующее обвинение особенно актуально для российской действительности: при голосовании по избирательным округам или в народных собраниях решения оказываются произвольными, поскольку границы районов определяют состав их электората, определяющего решения. 

Все последние выборы в России характеризуются произвольной «нарезкой» новых избирательных округов, которая во многом предопределяет электорат округа в интересах власти – она смешивает оппозиционно настроенные районы и провластные или добавляет к «несогласным» территориям воинские части или больницы, куда не допускаются наблюдатели, и таким образом с легкостью обеспечивается нужный результат. 

«Перенесите границы – и большинство станет меньшинством и наоборот, хотя никто не изменил своих взглядов», – пишет Блэк. В условиях государственно организованных обществ, отрицающих, по сути, понятие реального народа, который должен быть связан общим интересом и существовать до любых формальных структур типа государства (а не наоборот), демократическая теория никогда не будет в состоянии решить вопрос о том, кто должен входить в электорат, как должно быть организовано голосование по округам (или иных критериях).  

Но даже если в процедуре отсутствуют спланированные махинации, то демократию, особенно прямую демократию, невозможно застраховать от привнесения дисгармоничных, антиобщественных эмоций.

«Психология экклесии (ассамблеи) – это психология агоры (рынка)», – утверждает Блэк. Голосующий – это тот же потребитель, не меняющийся ни в кабинке для голосования, ни в супермаркете. Демократия современных обществ не приводит к сотрудничеству, а масштабирует арену конкуренции эгоистических индивидов. При системе «победитель получает все» победившему большинству нет необходимости примиряться с меньшинством. Более того, при мобилизации своих сторонников действия обеих сторон ведут к крайней поляризации указанных групп, множа агрессию и создавая непроходимую пропасть между людьми. В итоге меньшинство не только не может поступать по-своему, но ещё и шельмуется как враги народа. Все это ведёт к катастрофическим последствиям, особенно заметным в малых сообществах, где межличностные связи теснее и такая поляризация отравляет повседневную жизнь.  

От себя добавлю, что упования на технический прогресс, открывающий возможность прямой демократии для больших сообществ, могут быть значительно переоценены. Помимо озвученных проблем, характерных для прямой демократии в целом, электронный формат в Интернете лишает человека возможности реальной дискуссии «глаза в глаза». Как такового обсуждения с участием каждого голосующего не происходит, человеку остается просто выбрать ответ на кем-то заранее сформулированный вопрос. Таким образом, решения будут носить все тот же срежиссированный характер, но получать при этом бОльшую легитимацию, а государственный порядок –дополнительный источник силы, поскольку опирается на непосредственное волеизъявление народа. 

 И в заключение Блэк говорит о влиянии коллектива с целью подчинения: «… точно определено и экспериментально проверено эмоциональное воздействие, разлагающее демократию».

Здесь он обращается к известному эксперименту Соломона Аша. Суть его состоит в том, что при демонстрации отрезков разной длины на одной карточке испытуемому надо было выбрать тот, который соответствовал образцу, изображенному на другой карточке. В 58% случаев испытуемый готов подчиниться ошибочному мнению большинства (заранее подговоренных людей, которые отвечали до него) и вопреки своим глазам выбрать отрезок, который не соответствует образцу. Даже в случаях, когда один из предыдущих участников все-таки давал правильный ответ, 13% испытуемых все равно соглашались с большинством группы. Таким образом, демократия демонстрирует силу большинства вне зависимости от того, право оно на самом деле или нет.

Обращается ли в руины вся система демократии при оглашении указанных вопросов? Наверное, нет. Может ли демократия являться лучшей формой правления с учетом всех пороков, которые ей присущи? Вопрос все ещё открыт. Во всяком случае ясно, что никакие формальные процедуры не могут решить проблему тирании, даже если эти процедуры насквозь демократичны.