Сказки дядюшки Римуса. Демократия

Кто только ни выставляет себя приверженцем демократии в современном мире – от либертарианцев до социалистов. Демократы представлены всеми цветами радуги: национал-демократы, христианские демократы, конституционные демократы… Целыми странами: США, хоть Северная Корея – все они стоят на защите демократических ценностей. Это уже стало общим местом, своеобразным политическим ритуалом – как и навешивание ярлыка фашиста на любого политического противника.

Так вот: демократия. Как форма максимального влияния народа на свою политическую жизнь она прекрасна. Но как только рядом с ней появляется государство, она вырождается в старое доброе ультранасилие. Внутри порочного союза государства и демократии последняя выполняет роль респектабельного фасада, за которым творятся бесчинства. Собственно, роль старушке досталась сугубо декоративная: в моменты, когда демократия не успевает прикрывать своего подельника (как в случае с недавней пандемией, когда демос удалили в домус и приказали «сидеть!»), между суверенным народом и его насильником устанавливается зрительный контакт, народ отводит глаза и подчиняется, государство пожимает плечами и продолжает свое нехитрое дело.

Оттого мы и выбираем Республику – с ней не запутаешься, где ты занимаешься политикой, а где политика тобой. Последним предложением, в принципе, можно было бы и закончить эту публикацию, не продлевая общение по поводу сомнительных тем, но поскольку наобещал аж целую серию обзоров по теме, то выбора нет – милости прошу… в дебри критики демократии.

Начнем мы с нашего хорошего знакомого – анархиста Алексея Борового. Развенчанию мифа о либеральной демократии как «конце истории» он посвятил несколько работ, в которых особенно досталось парламентаризму как апогею демократического фетишизма. А фетишизмы для него, как для носителя вечно бунтующего и вечно рвущегося к свободе штирнерианского духа, есть тотальное зло, основа несвободного сознания, способного производить в периоды революции лишь краткосрочные вспышки эмансипации, но и они как-то быстро исчерпывают свой запал и вырождаются в симуляцию.

Боровой ни в коем случае не отрицает вклад парламентской идеи в становление свободного общества и расширение прав личности. Концепт равноправия и признание за каждым человеком «цели в себе» неразрывно связаны, по мнению ученого, с успехами современной демократии. Но ему совершенно чужд миф о золотом веке – когда якобы невесть откуда взявшиеся, как у Кропоткина, чиновник, священник и полицейский порабощают свободные доселе общества. В этом он смыкается с Бакуниным, воспринимая социальную историю в виде бесконечной эволюционной дороги от животного состояния к свободному человеческому существованию, двигаться по которой помогали в том числе и идея массовой демократии, и парламентаризм. Как ребенок, сначала полностью зависимый от своих родителей, постепенно освобождается от их опеки и дорастает до статуса, используя терминологию юристов, полностью дееспособного лица, так и общество в целом должно освободиться из-под опеки принудительной власти, то есть государства par excellence.

Так что же происходит с демократией? Почему, сломав старый феодальный порядок, она не может стать полноценным выразителем народных интересов? Несмотря на то, что либерализм, политический проводник буржуазии, вырос «как живой протест личности против разнообразных форм гнета и насилий предшествовавших общественных образований», с момента достижения политического господства она, то есть буржуазия, перестает относиться к парламенту как к защитнику народных интересов. Происходит его перевоплощение в инструмент, исключительно способствующий сохранению status quo.

Боровой в связи с этим обращает внимание на классовую природу представительных органов государства и парламента: преимущественно они выражают интересы отдельных социальных групп (читай: индивидов), но не всего народа. Само понятие «народ» в современном обществе приобретает исключительно метафизическое значение: вместо него в действительности сосуществуют различные группы со своими подчас противоположными интересами.

Таким образом, концепция «народного суверенитета» в эпоху массового общества представляется Боровому лишь привлекательной фикцией: «В реальной государственной жизни действует не народ как таковой, но определенный верховный орган, более или менее удачно представляющий хаос индивидуальных воль, слагающих народ». Государство в лице верховного законодательного органа вытесняет «правящий народ». Суверенитетом облечен не народ, но «орган», отражающий волю сильнейших, то есть волю господствующего общественного класса. Подвергая далее сомнению сам тезис о потенциальной представляемости интересов в конструкции современной демократии, Боровой утверждает, что «народное представительство», в свою очередь, есть «понятие юридическое, а не политическое», поскольку «воля всех» или «воля народного большинства» в реальности оказывается лишь волею большинства от избранных представителей. Таким образом, в политическом смысле мы всегда сталкиваемся с волей большинства голосующих членов парламента или других избранных лиц: «Руссо совершенно прав: нельзя желать за другого, столь же мало, прибавим и мы, как нельзя за другого есть или пить».

Но даже если бы государственные веления соответствовали интересам большинства, возникал бы следующий вопрос: как можно охарактеризовать ситуацию, при которой существуют лица, не согласные с принимаемыми законами и оказавшиеся в меньшинстве при выборе своих представителей?

И тут мы подходим ко второму весьма тяжелому обвинению в адрес демократии – «тирания большинства», то есть навязывание меньшинству решений, поддержанных большинством.

И первый спорный вопрос здесь – качество решений или, как справедливо отмечает Боровой и как показывает история, «большинство – может быть не право», а человечество обязано своим прогрессом именно меньшинству, чьи представители сражались с обскурантизмом масс.

И если представление о «правоте» очень субъективно, то постоянное подчинение большинству объективно ведет к абсолютному отказу в свободе для подчиняющегося меньшинства и «является величайшим нравственным унижением, отказом не только от свободы действий, но часто и от свободы суждений, свободы верований». Боровой приводит в пример слова Л.Н. Толстого: власть 1 над 99 мы называем деспотизмом, а 51 над 49 – свободой? Сверх того, воля большинства может оказаться даже более беспощадной по отношению к несогласным, поскольку она черпает дополнительную символическую легитимацию, преобразуясь из воли конкретных властителей в «народный мандат» и становясь, в терминологии Руссо, «общей волей».

О Руссо скажем отдельно. Прекрасно осознавая проблему подмены «воли всех» волей большинства (избранных представителей или самих граждан в рамках прямой демократии – в данном случае не имеет значения), он указывал на необходимость проявления единодушного согласия (то есть реальной воли всех) хотя бы единожды – при учреждении этого самого «народа» путем заключения общественного договора. И принципиально важным здесь является единогласие при заключении этого договора: «Кроме этого первоначального договора решение большинства обязывает всех остальных: это последствие самого договора». Несоблюдение этого условия еще более обнажает насильственную природу современных демократических государств.

Далее все политические решения уже могут приниматься простым большинством голосов от народа или избранных ими представителей – поскольку получено хотя бы изначальное согласие лиц, добровольно вступивших в этот договор, учредивших себя «народом» и давших согласие на выявление «общей воли» с помощью той или иной процедуры.

Указанному критерию, как вы понимаете, не удовлетворяет ни одно современное, даже самое демократическое государство. Более того, при любом «всенародном голосовании» всегда находятся те, кто прямо голосует против учреждающего акта (например, голосование по конституции РФ 1993 г.), но юридически и они оказываются включены в категорию «народ» со всеми вытекающими.

Апологеты современных демократий сейчас, наверное, вспомнят, про «уважение прав меньшинств» и «неотчуждаемость естественных прав».

Но все это никак не меняет абсолютную зависимость меньшей части от большей, поскольку в условиях мажоритарного принципа все указанные гарантии существуют исключительно с позволения большинства. Данный механизм низводит «несогласных» до статуса рабов, ни при каких обстоятельствах не позволяя поступать по собственному разумению. И такое право, отрицающее чужую свободу и «основанное на порабощении чужой воли», для Борового неприемлемо.

Защитники демократии приводят еще один аргумент – о том, что демократия якобы есть исторически признанный способ решения вопросов. Но данное утверждение, по мнению Борового, означает только то, что подлинную демократию мир еще не знал. Превыше всего он ценит свободу личности, поэтому ни спасение от катаклизмов, ни достижение счастья большей части граждан, ни аргументы Realpolitik о невозможности добиться единогласия в большом обществе не являются для ученого оправданием вышеуказанного принципа: «Едва ли нужно говорить, что все эти соображения, независимо от их формальной, внешней справедливости или практичности, ничего общего не имеют с защитой «правды» или «нравственного достоинства». О свободе и, следовательно, морали не может быть и речи там, где дело идет о количественном подсчете голосов». Голоса следует взвешивать, а не считать.

И наконец, технологическое измерение: «…мы легко убедимся, что «большинство», представляющее фикцию народовластия, в действительности, обращается всегда в правящее меньшинство – олигархию». Хочешь стать абсолютным победителем на парламентским выборах — просто получи большую часть голосов от принявших участие в голосовании. В реальности при увеличении количества воздержавшихся и отсутствия порога избирательной явки эти голоса будут неизменно отражать только волю активного меньшинства, а в еще большей степени – порочность процедуры выборов.

Но это уже следующее обвинение в адрес демократии. Так складывается, что избирательные кампании и партийная борьба переполнена ложью, манипуляциями, хитростями и лживыми обещаниями, которые в одночасье забываются сразу после окончания избирательной кампании. Еще Макиавелли отмечал, что для победы на выборах нужна «удачливая хитрость».

Вот и получается, что для кандидатов, ориентированных на развитие политического союза, прийти к власти оказывается практически невозможным. Почему? А вы бы захотели участвовать в соревновании по битию себя в грудь и кричанию о своих достоинствах на широкую публику? Вот и они не хотят. Да и идея сводить предвыборную гонку к дорогостоящей борьбе лозунгов и обещаний и выстроенных политтехнологами «нужных» широкому кругу избирателей образов кандидатов вряд ли может вдохновлять на честную борьбу. И еще нюанс: угодить надо как можно большему количеству людей вне зависимости от их характеристик, поскольку система 1 человек = 1 голос не делает никаких различий между избирателями. И в этом случае – следите за руками – наиболее верной стратегией для победы становится обещание отнять средства у «имущих» в пользу неимущих. Но об этом в следующий раз.

В самой парламентской борьбе осуществляется полное забвение по-настоящему революционных задач. Представительный орган прививает вредное, тормозящее перестроечную способность социального мира, долготерпение, которое требует от народа только одного умения – опускать в урну раз в несколько лет бюллетень. Параллельно с этим для победы на выборах радикальным партиям необходимо бороться в том числе и за голоса «колеблющихся», что вынуждает их усмирять свой революционный пыл, подстраиваясь к средним значениям. В качестве примера Боровой приводит французский парламент, в котором революционеры постепенно перенимают программу реформистов. Впоследствии Г. Маркузе назовет такое положение, при котором декларирующие свою оппозиционность партии на деле выступают лишь сателлитами текущего порядка, «обществом без оппозиции».

Обо всем этом А.А. Боровой писал на заре ХХ века, но злободневность и по сей день не снижается.

Как и 100 лет назад, демократическое представительство сохраняет значительные противоречия между декларируемыми целями политического устройства и механизмом их реализации. Классовый характер парламента, глубокие разногласия в обществе, подавляемые (но не снимаемые) сотыми долями процентов голосов, формирующих «большинство» (вспомним примеры Брекзит и последние президентские выборы в США – разве народ, реально имеющий общий интерес, мог бы допустить такой поляризации?), селективный характер отбора кандидатов, партийный оппортунизм, массовая миграция в законотворцы представителей шоу-бизнеса и т.д. свидетельствуют об увеличивающейся пропасти между заявленным «народным суверенитетом» и его практическим воплощением.

Какая всему этому альтернатива? Республиканская. Но об этом отдельно.

…

That is not all folks. Впереди нас ждет либертарианская критика демократии справа – от Г.-Г. Хоппе: узнаем почему демократия даже хуже монархии и что общего у демократии и мировых социальных катастроф ХХ века. Затем обратимся к современному американскому философу анархизма Бобу Блэку и его тезису «анархия и демократия: непреодолимая пропасть», разберемся что значит «демократия игнорирует учет предпочтений», а коллективные голосования «все или ничего» иррациональны, а также обязательно спросим совета как быть у античных корифеев.