Скажи мне «да»

— О, Мерлин, ты смущен? Почему же ты не отвечаешь?

— Заканчивай это представление, – попытался прогнать его Доктор, – и не подходи ко мне больше с такими просьбами.

— Но Доктор! Позволь мне, позволь мне!..

Идеалист падает перед ним на колени, хватая ноги, руки и одежду, словно утопающий. А вот за руки-то он зацепился и повис на них, словно неподъемные кандалы, которые Доктор никак не ожидал на себе обнаружить.

— Отпусти. Живо. – На это Идеалист лишь прижался щекой к тыльной стороне ладони.

Верующий, ищущий искупления, как сон, как стрела – неумолимый и благоговеющий. Он вдруг прижимает чужое запястье к губам, но этого недостаточно – перчатка не позволяет коже по-настоящему соприкоснуться с губами.

Ах, будь моим, будь моим! Позволь мне поцеловать тебя! И похоть, и жар захлестнут нас обоих.

Теперь Идеалист становится не просящим безбожником, а маленьким совратителем строгого доктора и, не давая тому вырвать руку, целует ее с ладони и с тыльной стороны, каждую фалангу и каждую жилку. И почему-то вместо ругани слышно только, как Мерлин старается не дышать: то ли от гнева, то ли от подступающего волнения.

Поэт смелеет и продолжает терзать его ладонь; влага сразу впитывается в ткань, ставшую дурацкую преградой меж кожей и языком.

— Ты хочешь меня, Мерлин, хочешь? – издевательски произносит Идеалист и, зубами зажав кончик перчатки на указательном пальце, медленно стаскивает её, улыбаясь.

— Ты...

(извращенец)

— ...безумец.

Ткань поддается, медленно сползает, обнажая острые костяшки. Идеалист переворачивает руку, прижимается открытым ртом к тыльной стороне кисти, водит кончиком языка по выступающим косточкам, а затем поднимается выше, заставляя Мерлина крупно вздрогнуть, когда влажный след тянется прямо по запястью. Мерлин пытается вернуть себе свободу, дергается, но хватка поэта — цепкая, отчаянная — не ослабевает ни на миг. И все ради того, чтобы он ответил «да»!

Не то чтобы Идеалисту нравится вкус чужих пальцев, особенно когда он проводит языком между ними или задевает коротко стриженные ногти, но угадывать выражение лица под маской до боли упоительно. Наверняка оно сейчас хмурое, а на щеках – жар, жар, жар.

Его язык обводит каждую фалангу, вжимается в кожу между пальцами, оставляя влажный, блестящий след. Он смакует эту строгость, эту неподатливость, буквально вылизывая ладонь сверху вниз, пока Мерлин не начинает мелко, лихорадочно дрожать.

Сдаешься. Ты ведь сдаешься мне, Доктор.

— Я обласкаю тебя ртом так же жадно, как только что ласкал твои пальцы. Только позволь мне, – поэт замирает на коленях, заискивающе заглядывая под маску.

— Раз уж ты так жаждешь уподобиться скоту – будь им, – цедит Мерлин, – если это единственный способ заставить тебя заткнуться и избавить меня от этого зрелища.

Душа Идеалиста ликует и поет, а сам он, не медля, льнет лицом к грубой ткани брюк Мерлина, через которую прощупываются очертания еще расслабленного члена; Идеалист с ходу крепко сжимает его. Вдруг рука, на которой слюна быстро остывает, опускается на затылок – умилительная попытка вернуть контроль над происходящим!

Секунда – и пальцы поэта, путаясь в петлях, расстегивают пуговицы. Брюки ползут вниз, обнажая горячую, налитую тяжестью плоть, совершенно беззащитную перед чужим безумием. Здесь, внизу, поддаваясь жадным рукам, Мерлин оказывается совсем другим. Член медленно, но неотвратимо тяжелеет, наливается, расправляется в чужих пальцах, пока наконец полностью не выпрямляется, и губы Идеалиста не припадают к нему совершенно развратно.

В сущности, для Идеалиста это никогда не является вопросом плотской нужды или той разрядки, от которой Доктор так брезгливо кривит губы. Наглая, липкая ласка злит его, но куда сильнее уязвляет то, как собственное тело предает своего хозяина.

Но теперь-то он никуда не денется.

Идеалист благоговейно берет член в ладонь, смыкая пальцы у основания, и начинает медленно водить вверх и вниз, припадая губами то к бедрам Доктора, осыпая их быстрыми поцелуями, то обратно к паху. А его горячий рот так томит, так томит, что Мерлин сам неосознанно толкается, только бы тот сжал покрепче, задел языком то самое место, от прикосновения к которому тело накрывает волной удовлетворения.

Помимо солоноватого привкуса, им начинает править эротический язык гиглико – литературный джаз, знакомый поэту настолько хорошо, что он может изъясняться на нем как на родном, даже держа во рту пульсирующий фаллос.

«...там, в самой мозгонеге,

где тишина – это биение огня,

мы погружаемся в плотолюбовь,

взаимопроникнутые ночью и слюной...»

— Оливерио Хирондо, сборник «В мозгонеге» (En la masmédula), стихотворение «Там в самой мозгонеге» (Allá en la masmédula)