Скамейка

I.

Ничем не примечательная городская ночь. По крайней мере, она такой была, до момента, пока Ланс не вышел на улицу. Выругавшись про себя, он вылетел из подъезда и быстрым шагом двинулся от дома. В ближайшем от него парке прохладный ветер плёл из ветвей высаженных в ряд ив косы. Пара мотыльков кружила под светом фонарного столба. Дома, безмолвно возвышаясь над тусклыми огнями в синюю высь, спали крепким сном. Было ещё далеко до утра. Все замерло.

Он шёл, смотря под ноги, пиная кроссовком камень по плитке. Майская ночь была добра к нему. Стоило поднять глаза и он бы увидел, насколько прозрачен сегодня воздух, как покачиваются на ветру пушистые, тёмные от сумерек кусты сирени, как мигает название круглосуточно продуктового под одной из многоэтажек. Но он был слишком погружен в себя. В наушниках играла какая-то песня, первая попавшайся из плейлиста, громко, но все еще недостаточно, чтобы заглушить собственные мысли.

В голове раз за разом прокручивался телефонный разговор, который состоялся этим вечером. Что-то на грани между раздражением и сожалением терзало душу. Ланс ускорил шаг, пытаясь отогнать это от себя.

Исполнителя, который только что с надрывом пел о всех несправедливостях этого мира, внезапно прервал пиликающий звук. Наушники предательски сели.

“И какой теперь толк от этой прогулки?..”

Ланс остановился и снял их.

“Это, кажется, знак судьбы, что уже ничего не поделаешь".

Он поднял голову и прислушался. Где-то сзади было еле слышно проезжую часть.

“Интересно, кто не спит в такое время кроме меня? Куда едут эти люди так поздно? Возвращаются домой?"

Потом про себя отметил: “Надеюсь, что так”.

Отсутствие музыки, под которую Лансу всегда легче давалось проживать свои эмоции, сильно его огорчило, но уходить домой сразу не хотелось. Уже пришёл. Он и так редко гуляет последнее время. Последнее время – это сколько? Неделю? Месяц? Может вообще полгода? Когда его последний раз выносило из дома не до магазина?

Он двинулся по дороге дальше, вдоль рядов скамеек, мимо детской площадки. Хорошо, что ни единой души. Тишина, которую он сначала воспринял как вакуум, начала наполняться смыслом.

И тогда, сквозь этот фон, пробился другой звук.

“Что это?”

Сначала Ланс подумал, что это котёнок, может, или птица – здесь постоянно куча больных голубей, но этот звук был прерывистым, хриплым, совершенно не вписывающееся в ночную симфонию. Он замедлил шаг, насторожившись. Звук повторился. Четче. Ближе.

“Нет, вряд ли...”

Это был сдавленный, надломленный всхлип. Потом глубокий, трясущийся вдох, будто человек пытался втянуть в себя воздух сквозь тугой комок в горле, и снова тихий, безнадежный вздох.

Ланс замер. Его собственные мысли, минуту назад казавшиеся такими громкими и важными, разом смолкли, испугавшись внезапного свидетельства чужой боли. Он почувствовал, как по спине пробежал тревожный холодок.

Еще какое-то время он стоял, уставившись в сторону, откуда доносились звуки. Там, на одной из скамеек под раскидистым дубом, сидела сгорбленная человеческая фигура.

Парадоксально, но, наверное, часто душа, измученная побегом от собственных бед, ищет чужого горя для своего успокоения, лишь бы отвлечься. Так устроен человек. Мы вглядываемся в чужую бездну, чтобы не рухнуть в свою. Именно поэтому в тот момент какой-то живой интерес взял над Лансом верх, он решился подойти.

Медленно, почти неслышно ступая по дороге, он сделал еще несколько шагов вперед. Теперь виделось яснее: это был склонившийся мужчина с локтями на коленях, лицо было спрятано в ладонях. Плечи вздрагивали. Рядом на скамейке лежал кожаный портфель, из него торчал уголок какой-то толстой книги.

Ланс опустился на другой край скамейки, отводя взгляд. Незнакомец его не замечал. Не найдя в голове ни одного подходящего слова, он просто издал негромкий звук, кашлянув и слегка шаркнув ногой по земле, давая понять, что он здесь.

Незнакомец резко поднял голову и взглянул на Ланса. Поняв, что рядом кто-то очутился, он смутился и сделал усилие, чтобы перемениться в лице и сдержать плач. Было видно, что ему стало неловко, но даже после попытки смахнуть с щёк слезы, успокоиться не получалось.

Наступила неловкая пауза.

– Извините, – наконец, выдавил незнакомец. У него оказался мягкий, приятный голос, но сейчас он дрожал, – я не думал, что тут кто-то… Я вас не заметил.

– Да ничего, я тут просто… – Ланс вновь смотрел куда-то вниз, под ноги, – гулял, и вот… место свободное.

– Ясно, – мужчина кивнул, теребя край своего пальто. Он снова глубоко вздохнул, и этот вздох сорвался на середине. Он закусил губу.

И снова повисло молчание. Ланс ловил краем глаза, как тот нервно перебирает пальцами. Казалось, сейчас он вот-вот заплачет с новой силой, и Лансу от этой мысли стало не по себе.

– Вы… – начал Ланс неуверенно, сам не зная, что хочет сказать, – вам помочь чем-то? Позвать кого-нибудь?

– Нет, – ответил незнакомец слишком быстро, почти резко. Потом, видимо, осознав грубость, смягчил интонацию, – спасибо. Просто… тяжелый день. Ночь. Неделя. Не важно.

– А, – Ланс кивнул, как будто это было самое разумное объяснение в мире, – знакомо.

Незнакомец впервые посмотрел на него прямо. В тусклом свете, пробивающемся сквозь листву, Ланс разглядел понурое, взрослое лицо, следы глубокой усталости под глазами и странное отсутствие каких-либо сильных эмоций во взгляде. Было там что-то другое – опустошение.

– А вы чего тут? – поинтересовался вдруг незнакомец. – Боюсь представить, с какой целью люди обычно ходят по паркам в такой поздний час.

– Вы ждёте, что я скажу, что караулю жертву? – Ланс попытался разрядить обстановку, но только после того как эта фраза слетела с его уст он подумал, что должно быть прозвучал неуместно и глупо, поэтому издал неловкий смешок.

– Жертву… ну что уж сразу жертву, почему? Может и вовсе наоборот. Вас кто-то преследует?

– Можно и так сказать, – ответил Ланс после короткой паузы и пожал плечами, кисло улыбнувшись, – просто вышел подышать. Дома не могу быть.

– Вот как… Бегство, значит.

– Да ну… В бегстве нет никакой надежды.

– А в чем же она есть? Иногда все вокруг будут обещать тебе надежду.

Внезапно раздался звук оповещения на телефоне. Незнакомец быстро схватил его, открывая шторку уведомлений, вычитывая сообщения с какой-то тревогой, но спустя мгновение его брови перестали хмуриться и взгляд вновь стал почти безжизненным. Холодный свет экрана лучше осветил его лицо. Под пальто у человека была идеально выглаженная, но чуть поношенная рубашка, и что-то блестело под воротником на шее. Ланс узнал в кулоне обычный золотой крестик.

– Знаете, что самое страшное? Когда счет за надежду приходит через месяц, а чуда так и не случилось.

Ланс задумчиво кивнул и поджал губы.

– Я тоже всегда чувствую себя так, как будто я в долгах. И будто… я стал обязан кому-то против своей воли. Есть люди, которые любят тебя за функциональность. Перестал быть полезным – перестал существовать.

Слова повисли в ночном воздухе, тяжелые и неоспоримые. Незнакомец медленно опустил телефон на колени.

– Это... очень точное определение, – произнес он задумчиво, – функциональность. Да. Иногда кажется, что твоя единственная функция – быть источником разочарования. Для других. И для себя.

Он замолчал, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше. Свет экрана погас, снова погрузив его лицо в полутьму.

– А у вас... – он начал осторожно, – есть такие люди? Которые видят в вас только функцию?

Ланс фыркнул, но звук вышел горьким.

– С чего бы начать... Отец, который воспринимал меня как собственный проект и удачное вложение в будущее. “Получишь этот диплом – станешь человеком”. А то, что я мог захотеть быть кем-то ещё?.. это даже не рассматривалось. Мне толком не дали ни времени, ни возможности выбора.

– И что же вы сделали?

– Перестал быть функциональным. С третьего курса, когда съехал, перестал ходить на эти проклятые пары, – Ланс выдохнул, и в этом выдохе была его разбитость, – чтобы доказать... теперь меня никто не контролирует. А сейчас... сейчас мать решила вдруг вспомнить, что у неё есть сын. Звонит. Говорит, что хочет “наладить контакт”. Будто ничего и не было. Мы только поговорили, и вот… я здесь сейчас.

Он не заметил, как незнакомец внезапно замер на этих словах, сжимая руки в кулаки и вновь хмурясь.

– Мать... – тихо, почти беззвучно, повторил он. Это слово вышло у него странно, будто только что прикоснулись к его открытой ране.

– Да, – Ланс мрачно кивнул, увлеченный потоком собственных мыслей. – И самое гадкое, что я... я не знаю, как реагировать. Я думаю, вы понимаете, что обида во мне еще есть. Тонны обиды. Отец же столько лет меня не замечал. Не замечал того, что мне действительно важно, что мне дорого. Я вспоминаю наши ежедневные разговоры, когда мы еще жили вместе. “Ланс то, Ланс это, ленивый, неблагодарный эгоист, позор семьи Жанвье” – моя любая попытка открыться заканчивалась ссорами, обвинениями в мою сторону. По правде говоря, спустя время я понял, что ему просто невозможно угодить, даже если сильно постараться. А мать просто никогда не препятствовала этому, она вставала на его сторону... Я вовсе сомневаюсь, что они когда-то пытались меня понять! Так почему сейчас я вдруг должен довериться и пойти навстречу? Но эта дурацкая надежда, которую я сам себе запрещаю… да просто потому что знаю, что будет больно... всегда же больно… и в этот раз я сказал нет. Всё. Пусть больше не звонит. Надо было раньше думать. Слишком поздно.

– Не говорите так.

Фраза прозвучала резко, сдавленно, будто вырвалась против воли. Ланс вздрогнул и уставился на незнакомца. Тот сидел, склонившись вперед, и Ланс видел, как вновь начинают дрожать его руки. Он крепко сжал тот самый крестик под рубашкой, так, что, казалось, металл вопьется в кожу.

– Не говорите, что поздно, – повторил он уже тише, но с какой-то отчаянной, хриплой страстью, – пожалуйста, дайте ей шанс.

– Я вроде объяснил, почему в этом нет смысла. С меня хватит.

– Я не хочу, чтобы вы жили с грузом сожалений о прошлом! Поверьте, я знаю, каково это. Никогда не знаешь, сколько времени у тебя осталось.

– Это у меня должны быть сожаления? Да с чего вы это взяли?!

– Простите, – тут же выдохнул он, отводя глаза и отпуская крестик, – это... это не ваша вина. Просто, – его голос снова надломился, – моя мама… скоро умрёт.

Ланс замер с широко раскрытыми глазами.

– У меня есть всего пара месяцев. Может, недель. Чтобы слышать её голос. Видеть, как она улыбается. И я бы отдал всё, каждый свой долг, каждую вещь, каждый день своей будущей жизни, чтобы она позвонила. Чтобы она захотела “наладить контакт”. Чтобы у меня был хоть один... один шанс сказать что-то важное, что я не успел.

Ланс сидел, ошеломленный услышанным. Так вот в чём была причина этой вселенской печали, которая читалась в каждом вздохе и жесте этого человека. Он и не ожидал, что она окажется настолько жесткой, а ситуация настолько безвыходной. Закрадывались смутные догадки, о каких долгах только что говорил незнакомец.

В то же время ему внезапно стало совестно за собственный жалобный монолог. В голове снова прокрутился тот дурацкий, неловкий разговор с матерью. Её неуверенный голос. Его собственные колкие, закрытые ответы. В горле встал непрошенный и болезненный ком.

Честно говоря, в силу возраста Ланс редко задумывался о смерти. Он много раз читал о ней в книгах, в новостях, но она никогда не воспринималась им как что-то большее, чем абстрактный общепринятый факт: “Все мы смертны”. Возможно, о смерти и нельзя задуматься всерьез, пока жизнь не столкнет тебя с ней напрямую – внезапно и безжалостно, в лице сильной болезни или потери близкого человека, – и, к счастью для Ланса, этот момент еще не настал. Но сейчас, сидя на этой скамейке, разделяя чужую боль, он вдруг почувствовал страх перед нею на себе. Но как же может такое быть? Разве может кого-то, кто всегда был рядом, внезапно не стать? Почему это – часть нашей жизни, и разве можно с этим смириться?

– Я... – снова тихо заговорил его спутник, – извините. Я не хотел.

– Не извиняйтесь. А вы... не боитесь остаться один? – спросил он совсем тихо, почти шёпотом.

– Боюсь. Ужасно. Это единственное, чего я боюсь сейчас больше, чем её страданий. Остаться в этой пустоте одному. Я не знаю, кто я, когда её не станет. Я уже так давно мечтаю, чтобы ее спасли. Я ведь всё для этого делал. Учился, работал, верил… Всё ради того, чтобы видеть её счастливой.

В диалоге снова повисла пауза, но она больше не была неловкой. Два случайных собеседника, столкнувшиеся в столь поздний час на этой лавке, случайно разделили общую тоску.

– Пожалуйста, держитесь, хорошо? – Ланс пытался подобрать слова, но даже не знал, могут ли хоть какие-то сожаления здесь помочь.

– Люди обычно не знают, как реагировать на чужое горе. Спасибо вам.

– Мне... надо идти.

Незнакомец просто кивнул, не поднимая головы.

– Да. Уже светает.

Ланс сделал пару шагов, потом обернулся.

– Вы не сказали, как вас зовут.

– Вэниант Хонин.

– Вэниант… И вам спасибо. Я кое-что осознал.

– Не за что, – мужчина слабо махнул рукой, – идите. И позвоните ей. Хотя бы один раз. Просто послушайте.

II.

На следующее утро Ланс впервые за долгое время встал с невероятным желанием что-то изменить. Он внезапно почувствовал это своей обязанностью перед тем самым случайным знакомым. Той самой малостью, что он вообще может сделать ради него в знак солидарности. Тронутый этой историей, он никогда в жизни не чувствовал себя более замотивированным.

Однако начинать нужно было с малого. Первым делом с утра он решил во что бы то ни стало все таки дойти до университета. В моменте он сомневался, помнит ли его вообще хоть кто-то из его одногруппников, – сколько он не появлялся в стенах учебного заведения? Какое вообще было расписание у программистов на сегодняшний понедельник?

Открыв сайт, он быстро зашёл во вкладку с предметами. Первой парой стояла теология. Ланс тяжело вздохнул, закатив глаза: “Это что-то про религию? Кому вообще нужен этот предмет в техническом ВУЗе?”. Скучная лекция, еще и стоящая в 9 утра, чуть было не сломила только что появившийся в Лансе настрой на начало новой жизни. Но тут же он твердо решил, что отступать сейчас уже глупо.

“Ну что поделаешь? 9 утра так 9 утра. Посижу, не жалко”.

Аудитория оказалась просторной, холодной и наполовину пустой. Стекло окон было слегка запотевшим снаружи, размывая яркое майское утро до блеклых разводов. Ланс оглянулся в поисках места, куда ему можно сесть. Студенты расселись кучками, отгородившись друг от друга баррикадами из сумок. Кто-то сонно клевал носом, уткнувшись в стол, кто-то уже листал ленту в телефоне, заглушая окружающий мир наушниками. Сонный гул разговоров и скрипа стульев моментально напомнил Лансу противную атмосферу нелюбимой учёбы, он в миг вспомнил, почему вообще всем сердцем ненавидел ходить сюда.

Ланс протиснулся на последний ряд, к стене, почувствовав себя незваным гостем на чужом пиру. Он положил перед собой блокнот, которого не открывал с прошлого семестра, лёг на парту и стал ждать.

Преподаватель вошёл в аудиторию ровно в 9:00, не опоздав ни на минуту. Не спеша, почти бесшумно, он прошел к парте у доски. Странно, что он не нес в себе той энергии, которой обычно пытаются расшевелить утренние пары. Не было ни бодрого “Здравствуйте!”, ни попытки установить контакт взглядом. Ланс продолжал лежать на парте, не поднимая головы. Он совсем не выспался, и картинка перед глазами плыла. Было слышно, как преподаватель поставил на стол портфель, достал оттуда пару книг и зашелестел какими-то бумагами. Затем голос монотонно начал лекцию:

– Доброе утро. Коллеги, времени у нас до зачета осталось совсем немного, буквально две пары, поэтому сегодня без долгих вступлений. Мы завершаем антропологический блок и переходим к финалу нашего курса. Тема лекции: “Христианская эсхатология в контексте исторического процесса”. Сегодня мы поговорим о том, что теология понимает под “концом времен” и как ожидание этого финала формировало европейское сознание. Это не столько вопрос о страшном суде, сколько о векторе истории и о том, имеет ли человеческое бытие цель. Открываем тетради, запишем основные дефиниции.

“Конец времён, цель…”

В полудрёме Лансу снова начинали мерещиться события предыдущей ночи. Как будто тот мягкий, приятный голос его странного спутника вновь зазвучал своими мудрыми истинами. Постойте, почему этот голос реально кажется таким знакомым?

Ланс внезапно поднялся с парты. Издалека ему было сложно разглядеть лицо преподавателя с первого раза, ему пришлось нагнуться и выглянуть из-за спины сидящих впереди одногрупнников, чтобы убедиться, что ему не мерещится.

На всякий случай он еще раз протёр глаза. Лекцию у доски читал тот самый незнакомец из парка.

Сердце Ланса пропустило удар.

“Бывают же такие совпадения…”

Вэниант говорил четко, грамотно, красиво расставляя академические акценты. Он старательно выписывал на доску какие-то схемы, переключал презентацию, задавал студентам наводящие вопросы, на которые сам же потом и отвечал.

Ланс осмотрел сидящих вокруг. Его никто не слушал. Совсем. Девушка в третьем ряду красила губы блеском. Парень у окна строчил что-то в мессенджере, язвительно ухмыляясь. Двое сзади шепотом спорили о вчерашнем матче. Он с почти болезненным интересом наблюдал за этим спектаклем без зрителей. Абсолютное безразличие не смущало лектора ни на секунду.

И чем дольше он говорил, тем сильнее сжималось что-то внутри Ланса. Он ловил интонации, этот приглушенный тембр. Он видел, как преподаватель, подыскивая слово, на секунду закрывал глаза и проводил рукой по переносице, будто отгоняя головную боль.

“Как же так?”

Как так получилось, что на улице он не узнал собственного преподавателя? Неужели он не был ни на одной паре по этому предмету с начала года? Выходит, что так. Конечно, откуда ему тогда было знать? Какая глупая ситуация.

Ланс заставил себя оторвать взгляд, уставился в свой блокнот. Это совпадение. Паранойя. Ночные тени и утренняя реальность не должны пересекаться вот так, жестоко. Его сердце бешено колотилось, в душе тонули ровные, мертвые слова о вере и кризисе. Узнает ли он его? Даже если нет, Лансу непременно захотелось подойти к нему после пары, показать, что их пути внезапно снова пересеклись. Время тянулось мучительно долго.

Ланс с трудом мог сконцентрироваться на теме лекции, но дослушал ее до конца.

– …Таким образом, мы видим, что теодицея – это не просто попытка логически оправдать Творца, а скорее способ осознания человеком границ собственной свободы. На этом мы сегодня поставим многоточие, так как вопрос о сопричастности человека божественному замыслу через страдание остается открытым. К следующему разу, который станет нашей финальной встречей перед зачетом, я попрошу вас еще раз просмотреть конспекты. А теперь перейдем к формальностям. Прошу тишины, я отмечу присутствующих. Староста, журнал у вас? Так, смотрим…

Профессор Хонин огласил весь список и уже собирался начать складывать листы, как вдруг с последней парты донёсся голос Ланса:

– Извините, а вы меня не назвали! Жанвье. Ланс Жанвье.

Вэниант, не поднимая глаз, еще раз пробежался по списку.

– Странно… нет таких. Но я вас, кажется, помню. Ну-ка еще раз.

Он привык к тому, что на его пары не приходит много человек. Многие студенты ходили через раз, либо вовсе появлялись только в начале и конце семестра, но в его списке было вычеркнуто несколько фамилий тех, кто не пришёл вообще ни разу – вероятнее всего это отчисленные, либо случайно попавшие в список из соседних групп. Не найдя студента в списке, он решил проверить “вычеркнутых”.

– А, вот же. Вижу, – как вдруг он осознал, почему имя “вычеркнутого” прозвучало очень знакомо. Вэниант резко поднял глаза на студента, сидящего с поднятой рукой. И тут же его узнал. Они встретились взглядами и оба вспыхнули каким-то неясным смущением.

Меньше всего Вэнианту хотелось, чтобы тот парень из парка оказался его студентом. Меньше всего на свете он мог этого ожидать. Сколько он теперь знает о его личной жизни? Разум заметался в панике – как себя повести, если тот подойдет?

И конечно же, Ланс подошёл. На рабочем столе профессора он сразу заметил ту самую книгу, которая вчера торчала из его портфеля. Неудивительно, что это оказалась потрёпанная библия. То, какой именно предмет вёл его новый знакомый, добавляло истории особой абсудрности. Стопка учебных бумаг прикрывала письмо из банка. Собирая вещи, Вэниант спрятал его внутрь книги.

– Профессор Хонин, извините за беспокойство, – начал Ланс, подходя к парте.

– И снова здравствуйте, я полагаю, – усмехнулся Вэниант, сдерживая свою тревогу.

– Я хотел сказать, что вы очень сильный духом человек. Вы так самоотверженно читаете на аудиторию, в которой… вас, кажется, особо никто и не слушает, честно говоря, – Ланс подумал, как бы помягче это преподнести. – Другой преподаватель на вашем месте уже не выдержал бы.

– Ну, все мы тут по воле случая терпим друг друга. Так какой смысл зверствовать? Я понимаю, что студентам это не особо нужно, но выбора нет. Всем зачёты – и разойдёмся с миром, – он развернулся в кресле и посмотрел на Ланса.

– …Вообще, оказывается, интересный предмет.

– Неужели? Я же дал понять, что нет смысла подлизываться, всем зачёты проставлю, – ответил Вэниант, понимая, к чему ведёт этот диалог.

– Да нет же… я честно говорю. Первый раз пришёл, жалею, что столько упустил. Может странный вопрос, но почему именно теология?

Вэниант помедлил с ответом.

– Вообще, я начал преподавать истолкование религиозного учения, потому что моя мама верует. Она и сама привела меня в веру. Только вот настал в моей жизни момент, когда на самые отчаянные молитвы я не получил ответа. Когда мать заболела онкологией, я так просил Бога о помощи, она ведь… она ведь не заслужила этого всего. Но, кажется, мир очень несправедливое место. Плохие вещи случаются с хорошими людьми, и того, кто свыше… это абсолютно не волнует.

Вэниант увидел во взгляде Ланса еще один немой вопрос.

– Крест я все ещё ношу, так как это когда-то был ее подарок. Так она всегда рядом с моим сердцем. Профессия тоже обязывает меня к тому, чтобы продолжать оставаться в этой теме. Приходится вещать о том, в чем сам уже не имею убеждения. Сейчас мне надо как-то расправляться с кредитами на лечение, поэтому… я не могу уйти.

Ланс помолчал.

– Мы с вами встретились не зря. Это судьба нас свела.

– Да что вы, нет.

– Да! Иначе мы бы не увиделись второй раз подряд, разве вам не кажется это знаком?

– Послушай, я не хочу класть на кого-то еще груз этой ситуации, – отрезал Вэниант. – Я ценю твою участность, но ради бога, – он оговорился и замолчал.

– Я уверен, что выход найдётся.

– Боюсь, я сам пропащий человек. Полный провал. Я езжу навещать мать в хоспис, но это только еще больше доказывает мне, что я не способен ничего поменять. Во мне толком ничего не осталось, я даже вряд ли смогу отплатить тебе тем же, если ты решишься мне как-то помочь, – он вспомнил, как вёл себя с врачами, пытающимися утешить его.

– Вы не провал. В вас столько терпения: вы не срываетесь на студентов, регулярно навещаете больного близкого человека, пытаетесь разобраться с долгами. Разве этих стараний недостаточно для того, чтобы быть мягче к себе?

– Мягче... а что толку? Я не могу принять твою помощь.

– Но вы мне сами сказали! Там, в парке… что боитесь остаться в одиночестве. Вы тоже меня поймите, я ведь теперь не могу просто уйти…

Ланс замер, он увидел, что по щекам Вэнианта снова покатилась слеза. В аудитории уже никого не осталось, кроме них двоих. Вэниант тяжело вздохнул.

– Извините. Неподобающее для преподавателя поведение.

– Я искренне хочу вам помочь.

Кажется, деваться больше было некуда. Вэниант еще на мгновение задумался и поднял полные благодарности глаза на студента:

– Ну, видимо, от судьбы не убежишь.