Сисой
Егор Шепелёв
«Сисой Великий» был на Российском императорском флоте кораблём новым, вызвавшим множество споров касательно его проекта. Грызня между адмиралами государственной комиссии закончилась компромиссом, и ничего хорошего в этом, по традиции, не было. В проект постоянно вносили изменения, переделывали, и начинали несколько раз заново, что не могло не отразиться на корабле. Еще не сойдя со стапеля, броненосец уже получился морально устаревшим. Пришлось исправлять проект прямо на ходу, внося различные доработки. Так, например, устаревшие барбеты превратились в новомодные башни.
Корабль был перегружен на добрые 65-70 тонн. Этот факт не располагал к быстроте маневра и скорости хода. «Сисой» все команды выполнял величественно и неспешно, за что и получал на всевозможных маневрах неприятные клички, например, «Галоша». Адмирал Рожественский, по свидетельству Новикова-Прибоя, предпочитал называть «Сисоя Великого» «Инвалидное убежище». Рожественский вообще любил раздавать клички. Крейсер «Светлана» звал не иначе как «Горничная», а уж как звал «Аврору»…
Командовал «Сисоем Великим» капитан первого ранга Александр Карлович Сиденснер. Происходил он из шведских дворян, осевших в Финляндии, и затем присягнувших России. Род Сиденснеров служил российскому престолу уже на протяжении 100 лет, и прерывать эту традицию Александр Карлович не собирался, и мало того, что уже отдал сына на флот, так еще, по мере сил, помогал в продвижении по служебной лестнице своим братьям. Дотошность, аккуратность, чинопочитание – вот три кита, на которых держалась душа почтенного Александра Карловича. Извечный российский беспорядок сводил его с ума, и желание превратить «Сисю» в образцово-показательный корабль увеличивалась от этого в геометрической прогрессии.
Александр Карлович считался человеком высокоученым: его дотошности благоволили музы географии. В 1896 году он, по заданию Главного Гидрографического управления Морского министерства России, занимался изучением Кольского полуострова, написав пухлый труд «Сведения о Мурманском Береге», на ближайшие 30 лет ставший монументальным (и единственным) исследованием края. Для офицера того времени быть исследователем Севера и его богатств считалось невероятно почетно.
При всем этом Александра Карловича не любили. Не любили коллеги-офицеры, не любили матросы, не любили женщины и судовой кот Прокофий. Зато его нежно любило высокое начальство, а потому он и оставался командиром «Сисоя», не смотря на многочисленные анонимные жалобы всем возможным властям, включая Святейший Синод. Больше Александра Карловича экипаж не любил только ячменевую кашу. Это был казенный продукт в самом наихудшем понимании этого слова. Некачественная, невкусная, зачастую с гнильцой, она вызывала в душе матросов только отвращение. К сожалению, она была дешева, а корабельный бюджет ограничен, а потому под конец месяца весь рацион питания нижних чинов представлял ячмень в различных вариациях.
Экстренный пересмотр самой концепции проекта «Сисоя» и многочисленные доработки и переделки привели к тому, что ряд коммуникаций просто не работали, или работали совсем не так, как задумывали кораблестроители. Вентиляторы не вентилировали, гальюны текли, лампочки в кают-кампании перегорали. Все это требовало еженедельного ремонта, и крайне стесняло и так не великие жилищные условия кубриков.
Сама жизнь на «Сисое» была для матросов испытанием на прочность, и хуже нее были только два процесса: погрузка угля и стрельбы. Погрузка угля происходила вручную, с помощью матросов, мешков и угля. После нее, по заветам Сиденснера, следовала генеральная уборка корабля, затем баня, а после нее — уборка в бане. И только после нее, наконец, следовал обед или ужин. По старой традиции, после погрузки угля давали макароны по-флотски.
Стрельбы были чреваты другим. При стрельбе главным калибром (ажно 305 мм!) весь корабль раскачивался и начинал мелко вибрировать: урезанное финансирование, помноженное на многочисленные переделки конструкции и инженерные ошибки, приводили к тому, что волей-неволей на нижних палубах приходилось изображать нечто вроде пляски святого Витта, просто для того, чтобы кости не стучали друг об друга, как зубы на холоде. Хуже приходилось только кочегарам: и так работавшие в пекле, они сполна испытывали все прелести вибрации.
Хорошим кораблем был «Сисой Великий», хотя и с невеселым житьем. Корабль с характером. Больше всего он напоминал необъезженную лошадь, поскольку представлял большую угрозу для собственного экипажа, чем для потенциального противника.
1 апреля 1905 года стало днём, когда всё изменилось, а новость о «Сисое Великом» облетела всю Россию, а затем и мир.
За день до этого «Сисой» отправился на стрельбы, и два дня более-менее успешно поражал деревянные щиты снарядами, а экипаж – вибрацией. Вечером «Сисой» вернулся в гавань Гельсингфорса. Экипаж был уставшим и измученным. Однако за два дня «Сисой» истратил угольные ямы, и Александр Карлович решил это исправить и забить их углем. В 7 часов вечера началась погрузка угля, затянувшаяся на три с лишним часа. Начавшуюся было уборку прервал Сиденснер. Хозяйственный капитан первого ранга по случаю перехватил угольную баржу другого броненосца, с остатками недогруженного на тот угля, и велел загрузить уже и его. Погрузка заняла еще час.
Уборку Александр Карлович инспектировал лично, проходя в идеально белом мундире по палубам и трапам броненосца. Горе матросу, на участке которого белые перчатки капитана найдут хотя бы пылинку! Вердикт будет прост: мыть заново. Приведение корабля в порядок заняло еще полтора часа. В долгожданной бане не было теплой воды: котлы уже потушили. За время погрузки они совсем остыли, а вместе с ними и цистерна с водой, от которой они грелись. А вот обстановка накалилась до крайности.
В силу совершенно случайного стечения обстоятельств, макароны на камбузе закончились. К чести Сиденснера, он посылал за ними в город, но где в полночь воскресенья закупить такое количество макарон? Рассудив, что это возможно и к лучшему, потому что надо уже наконец ликвидировать огромные запасы столь нелюбимой матросами ячменевой каши, которые скопились за многие месяцы, Александр Карлович, ничтоже сумняшеся, приказал сварить именно ее.
По команде сразу поползли нехорошие слухи. Ячневую кашу видели на камбузе. Командир – немец. Царь – не настоящий. Призрак ходил по кубрикам, призрак ячменевой каши. Слухи о ячмене были подтверждены смельчаками, пролезшими на камбуз. Нижние палубы заволновались.
На общей сходке было решено на ужин не идти и требовать макарон. Шел час ночи. «Шкуры»-боцманы пытались вытащить экипаж на палубу. Даже если кого-то и вытаскивали, при отсутствии надзора матросы сразу разбегались. Бачок с кашей вылили за борт. То тут, то там раздавались крики: «Макарон!».
Капитан принял, как ему казалось, верное решение: вооружил боцманов, старослужащих и мичманов винтовками и велел объявить общий сбор. С горем пополам экипаж построили. Александр Карлович от души обматерил по матушке всех матросов, вспомнил всех их женских родственников, прадедов и прабабок, обвинил в сношениях с животными и, что хуже, с финскими девушками, а затем скомандовал:
— На ужин, нале-во!
Только строй не шелохнулся.
— На ужин, нале-во! — голос капитана дал позорного «петуха».
— Шиш тебе, а не налево!
— Макарон! Макарон!
— Мы не будем жрать ячмень!
— Да он фриц хренов!
— А ну цыц! — гаркнул капитан, — Зачинщики, шаг вперед!
Весь строй сделал шаг вперед. Александр Карлович заметался, а главное, совершил последнюю ошибку: запаниковал. И это увидел строй. Тогда из глубин шеренг матросов, из самых сокровенных недр долготерпивой русской души раздалось:
— Бей немчуру, братцы!
С одобрительным ревом весь строй кинулся в разные стороны. Кто-то кинулся бить мичманов и «шкур», несколько десятков матросов кинулись к оружейной, кто-то пошел громить офицерский буфет, а вот к капитанскому мостику с ревом кинулись кочегары. Запертая дверь и попытки стрельбы из револьвера не остановили волну тел в форменных робах. Идеально чистых робах, постиранных в холодной, темной бане.
Александра Карловича били долго. Ему вспомнили каждую найденную пылинку, каждый разнос матросов, каждый удар кулаком в скулу. Когда лицо капитана уже было невозможно узнать в кровавом месиве, к нему привязали гильзу главного калибра и бросили в море. Тогда он был еще жив.
Остальных офицеров, впрочем, просто заперли в кают-кампании. К ним у матросов никаких особых претензий не было. Разве что, пнули пару раз некоторых особенно отъявленных. Для порядка. Нескольких «шкур», известных своим доносительством, повесели на звеньях якорной цепи. Азарт начал спадать, да и усталость брала свое, поэтому, спустив Андреевский стяг, и поплевав с огромным удовольствием на палубу, матросы отправились спать, так и не отведав ячменевой каши. Впрочем, как и макарон.
На флагшток повесили красный флаг, который, на самом деле, означает лишь погрузку взрывчатки.
Выставленный у кают-кампании караул устал не меньше остальных, а потому, когда обещанная смена не пришла, тоже отправился спать. Офицеры, немало удивленные таким раскладом, потихоньку спустили капитанский ялик и уплыли в город.
Утром весь гельсингфорсский рейд развернул орудия на «Сисоя». Флажками, криками и миганием прожектора на «Сисоя» передавали требование сдаться. В ответ «Сисой» тоже злобно ворочал башнями и разводил пары. Флажками восставшие увлеченно материли окружающую действительность.
Для управления судном избрали на общем сходняке Совет. Первым решением Совета повесили на другой якорной цепи ушедших с поста часовых. Вторым решением решили прорываться заграницу, потому что на прощение со стороны властей рассчитывать не приходилось. Шлюпку с парламентерами обстреляли из винтовок, впрочем, без особых успехов. Пути назад уже не было.
Среди матросов выбрали судовой совет. С горем пополам они встали в рубке. Экипаж занял свои места. Орудия зарядили фугасами. Однако, на морских офицеров учатся не просто так, а энтузиазм не компенсирует отсутствие военно-технических знаний.
Попытка выйти из бухты вызвала стрельбу эскадры, «Сисой» заметался, завертелся на месте, и в качестве гранд-финала носом на полном ходу врезался в борт «Наварина». Усиленный тараном форштевень «Сисоя» пропорол бортовые листы, и «Наварин» бы обязательно утонул, попробуй революционный «Сисой» расцепиться. Однако рубка «Сисоя» уже была необитаема. Матросы разбежались, от удара кто-то вылетел за борт, кто-то пытался спустить шлюпки, палубу постоянно окатывало водой от стрельбы эскадры. Началась паника. Несколько десятков матросов упорно лезли по ограждению с «Сисоя» на «Наварин», матросы которого пытались их сбить в воду прикладами. Машины «Сисоя» никто не выключил, и сцепившиеся корабли неумолимо перли к финскому берегу.
Снаряд с одного из миноносцев попал в башню кормовую башню «Сисоя». Он бы в силу малости своего калибра и прочности брони, не нанес бы «Сисою» вовсе никакого вреда, да вот только возле башни валялся на палубе брошенный восставшими снаряд. Когда он сдетонировал всей мощью своего калибра в 305 миллиметров, башня с гулким шумом приподнялась и смялась, став похожа на потрёпанную жизнью кастрюлю. Сдетонировали от удара и дымовые шашки, и рейд заволокло разноцветным дымом. Черным, серым и белым. «Сисой» начал хлебать кормой воды и все больше замедлял ход, пока оба сцепившихся корабля со стуком не ударились о прибрежные скалы. «Наварин» распорол себе второй борт и потерял часть противоминных орудий, вывалившихся от удара за борт. На «Сисое» рухнула мачта, придавливая копошащихся матросов. Котлы залило водой, и только после этого, наконец, неугомонный «Сисой» остановился.
Так закончился первый и из корабельных бунтов в России года 1905-го. Уже за ним последовали и другие, куда более известные, хотя бы по фильмам Эйзенштейна. И вовсе не так было и страшно, что бунтуют матросы. Страшно, что в тот день императорская Россия навсегда лишилась одного из двух извечных союзников.
