Синее платье.

  Прости меня. Прости, моя милая Энни. Прости дуру за всё, что я делала. За хорошее и плохое прости. Я люблю тебя, моя девочка, всем сердцем и душою люблю. Так, как никто бы в целом свете не смог полюбить. И не полюбит более.

   Серые, слезливые глазки её и дёргающаяся от истерики фиолетовая нижняя губа были самой прекрасной катастрофой моей жизни. Когда малышка хныкала, тыча в лицо разорванным плюшевым зайцем, хотелось скупить все игрушки мира, в точности воссоздать изувеченного друга и вручную сшить ещё тысячу таких же — лишь бы никогда не видеть этой жуткой дрожи в ручках.

   Зайца зашивала, каждый из сотен разов бралась и зашивала, так что вскоре он начал походить на клубок ниток. Она хватала его и смеялась снова. Играла, как ни в чём не бывало, ластилась ко мне, благодаря за починку. А я и не знала, что меня пугало больше: её захлёбывающееся в слёзках лицо или заливистый детский смех, переходящий в тревожные ики, удушающий кашель и рыдания.

   Она расхаживала по площадке, падая, спотыкаясь чаще и больше других деток, всё бегала и бегала к моей скамейке, чтобы попить сладкой малиновой водички или положить игрушку, а через две минуты — забрать, чтобы играючи спрятаться за кустиком или пожаловаться на содранные в кровь коленки, чтобы отдышаться, посидеть рядышком и посмотреть мутными зрачками в мои, такие же плывущие…

   А сердце каждый раз судорожно билось о грудь, стоило мне вновь заметить её синие, как у смурфика, веки и пальчики.

   Я не спала ночами, отчаянно прислушиваясь к каждому вдоху и выдоху моей девочки. Они случались в чаще, чем у других, но всё равно грозили прекратиться в любой момент. Стоило только расслабиться, всего на секундочку, как Энни начинала ворочаться, сползала с горки подушек. Растрёпанная принцесса падала с положения лёжа затылочком на матрас, от чего мне приходилось подниматься со своей кровати и выправлять всё обратно.

   Помню, один раз, когда она сидела с температурой под сорок, случилось, что грудь её замерла. Милая моя, открыв рот, посинела вся, с отчаянием уставилась на меня. Думала что умру на месте от горя, если что-то случится. Сжимала тельце в мокрых от пота простынях и умоляла вдохнуть ещё раз. Стояла на холодном балконе, босиком, поздней осенью, там же тряслась от ужаса, отчаяния и счастья, потому что моя девочка сумела сделать вдох и залилась плачем.

   Мы редко бывали на природе, но когда удавалось — я всегда возила её всюду, будто каждый день мог стать последним. Моя белокурая красавица, сбежав с рыхлого склона, сидела на корточках у озера, обнимала рукой коленки, водила палочкой по водичке или выковыривала рáкушки из песка, тут же промывая в набегающей от рыбацких лодок волне, а я была рядом — всегда в шаге от неё — сидела, даже книги не читая. Лишь наблюдала за крохотными ручками. Иногда девочка становилась смелее и, снимая шортики, кофточку, лезла в тёплую воду. Тогда на груди её светился белый, как свинец, вертикальный шрам. «Метка из прошлой жизни»,— сказала она однажды, а я поверила.

   Игрушки в комнате перемешивались с тюбиками мазей, поблёскивающими серебром блистерами и медицинскими принадлежностями. На книжной полке покоился синий пульсокси́метр. Иногда хотелось верить, что он сломан, потому что я ни разу не видела на нём трехзначной цифры. Девятка впереди была благословением небес и новой хрупкой верой в покой. Кровать на полу, у изголовья украшал кислородный баллон, который моя девочка так не любила, но деваться было иногда некуда.

   Иногда Энни становилась совсем не своей, будто одержимой горем или дьяволом. Громкий, раскатистый смех на ровном месте сотрясал нежную грудь, та начинала дёргаться, изгибаться и кряхтеть. Милая плакала на моих руках от боли и страха, а затем снова начинала смеяться и внезапно замолкала так, что по спине моей бежал холодок. И всё равно ведь я жала её ближе, крепче к себе, будто бы могла спасти от злой силы вокруг или выдавить нечистоты изнутри. Надеялась, что с этим актом уйдёт прочь хворь, но боялась, что тельце покинет и душа. 

   Однажды она принесла домой букет одуванчиков, меж которых прятались муравьишки, другие сорняки и кусочки травы. Она, маленькая, тогда так светилась! А потом, еле дыша, роняла горькие слёзы на мои колени, потому что ей, бледной и синей, больше букетов не дарили. Потому что мама запретила общаться с чумной. Потому что девочка стала некрасивой, никак при том не меняясь. А всё ведь у бедняжки было впереди. И первые поцелуи, и последние объятья, и новые взгляды на мир. Бедная Энни мочила мою футболку слезами, после спала на ней же, пока рука проходилась по её ванильно-белым локонам, а рёбра улавливали вибрации — стуки сердечка. Я ненавидела это красное нечто с её кулачок и одновременно благоговела от каждого его измученного сокращения.

   В свои девять Энни была подобна той первоклашке на фотографиях в школьном альбоме. Фарфоровая куколка, во взгляде которой не разобрать жизни или смерти: так плотно они сплелись, смешались. Оставлять бедняжку во втором классе было бы самым страшным преступлением, на которое я так и не решилась, пускай она и сидела за первой партой, делала совсем другие задания, нежели весь класс. Я приходила с работы, неважно во сколько, не важно, как сильно хотелось спать или убиться о дверной косяк, шла к моей девочке и помогала выполнять все задания, учить стихи, делать поделки из шишечек и каштанов, бумаги или пластиковых бутылок. Ей не удавалось стать такой же, как другие дети, это было невозможно. Но я прикладывала все усилия, чтобы сделать её похожей. Лепила и лепила из глины, теста, песка. Но носик всегда съезжал в сторону, а один глазик оказывался куда выше другого. В школе она всё равно оставалась ниже остальных, не умея умножать и делить столбиком, без способности к беззаботным знакомствам и простой дружбе. Милая Энни продолжала кидать солёные капельки на мою грудь, волосы, икать и пугающе хрипеть у ушей.

   Последний день рождения мы провели вдвоём. Она была в лучшем своём платье, синем, любимом, красовалась перед игрушками и мной, улыбалась так тепло и беззаботно, что лунные поцелуи становились почти не видны за этим огнём. Энни ела торт и смотрела «Холодное сердце» в щемящем одиночестве. Но видела его только я, со стороны, сама она не замечала отсутствия друзей, которых никогда и не было.

   Её обходили стороной, как будто страдания могли быть заразны.

   Она рисовала в альбомах с блестящими кошечками, которые так любила, всегда просила покупать. Голубых лошадок, слоников, размерами с ромашку (или ромашки размером со слонов), платья мечты и меня рядом. Вырезала кривые звездочки и сердечки, клеила на деньрожденные открытки, каждая из которых сейчас лежит в коробочке со стразиками. Там же покоится каждый отрезанный ею по глупости волосок. Там же лежат все её несбывшиеся мечты и мои надежды.

   На одном из рисунков она стояла в прекрасном белом платье, синие пятна на коже перекликались с прекрасными узорами и прозрачными шлейфами. «Я скоро стану красивой феей, — говорила она, — улечу далеко-далеко, буду жить на Луне и заберу тебя с собой». Ради новой улыбки я соглашалась покорить все звёзды на небе.

   Моя девочка взрослела и мы всё больше походили друг на дружку. Обе дышали часто, в унисон. Она — как и всегда, а я — от страха. Я задыхалась с каждым её кашлем, боялась снова услышать жуткий хрип или погрузиться в ещё более ужасную тишину. Моё сердце билось в одном ритме с её, царапаясь о кости каждый раз, когда уши не улавливали драгоценных звуков.

   Энни часами могла разглядывать свои тощие ручки и ножки, личико в зеркало, каждое синее пятнышко, каждую жилку на мраморной коже, трогала пальчики, распухающие к ноготкам, которые тогда были подобны капелькам воды. Я незаметно подглядывала, волнуясь, как бы вновь не появились разодранные пласты кожи ненавистной, синей, пятнистой, за которую дразнили; и слёзы перед едой, от которой бедняжку тошнило. Я плакала за обедом, когда тарелка моей девочки становилась пустой.

   Использованных коробочек из-под Топирамáта и Тотéмы становилось всё больше в последние месяцы, они копились, стрелка на весах еле подёргивалась, подобно коленкам моей девочки. Слёзы лились, капали на паркет и засыхали. Её — от обиды и горечи, от жестокости других детей, на которых ей больше не удавалось быть похожей. Мои — от тревоги и непринятия скорого будущего.

   Моя милая Энни, ты даже не была мне родной дочерью. Как я боялась, что, когда ты узнаешь об этом, твоё сердечко не выдержит. Я была готова скрывать это вечность. Ты так и не поняла ничего. И не должна была. Я бы не позволила, чтобы моя девочка знала лица таких грязных людей, как её родители. Я была единственной твоей матерью и останусь ею навсегда.

   Я смотрю на тебя, на застывшую грудь. Ты одета в любимое синее платье, подстать истончившейся коже. Словно прекрасная нимфа, созданная из мрамора, уносишь с собой мою любовь, счастье и смысл существования. Вот и деньги мне больше тратить не на кого, и стараться готовить не надо, и тратить всё свободное и занятое время на тебя тоже уже больше нельзя. Уходишь и оставляешь, наверно, зная, что долго я одна не останусь.

   Прости, моя девочка. Прости, дорогая, что я так и не смогла уберечь тебя от мира. Ты бы никогда не была счастлива среди этих людей, не побежала вместе с ними в светлое завтра. И если ты не выжила здесь, то найдёшь дом на другой стороне. Где ты сможешь вдохнуть полной грудью и забыть о синих пятнышках навсегда. Жди меня. Скоро и я явлюсь в твой мир.

Доп.информация для пояснения поведения главной героини произведения (не является полной медицинской справкой, прописано только то, что относится к тексту):

   ТМС ССЗ (Транспозиция магистральных сосудов — сердечно-сосудистое заболевание) проявления:

– Цианоз (синюшный оттенок кожи).

– Мраморная кожа (тонкая, бледная, с заметной сеткой капилляров).

– Пальцы Гиппократа (отек у фаланг на концах, выгибание ноготков).

– Быстрая утомляемость, шум в сердце после физических нагрузок.

– Аритмия (головокружение, потемнение в глазах)

   Выходящие проблемы (доп.):

– ЛАГ (Лёгочная артериальная гипертензия) - застой крови в малом круге -> сухой кашель, одышка, усиливающаяся в положении лёжа (Ортопноэ — осложнение, при котором сон и деятельность возможны только в полу-сидячем, сидячем, стоячих положениях).

– ФЭ (Фокальная эпилепсия) — подёргивания определённых групп мышц, тошнота как предвестник, временная остановка дыхания (без цианоза).

– РАС (Расстройства аутистического спектра) — задержки в развитии, требующие индивидуальной школьной программы, проблемы с социализацией, коммуникацией, отклонения от поведенческих паттернов (ведёт себя не так, как другие).

Геластический приступ — внезапный беспричинный смех (форма эпилептического припадка).

– ЛСП (Ларингоспазм) — может возникнуть при уже имеющихся проблемах с дыханием и наличии на момент инцидента ОРВИ. Спазмы облегчаются холодным воздухом (народный метод).

   Поза сидя на корточках — инстинктивно (впервые и рефлекторно далее) принятая поза для облегчения напряжения и боли.

   Вертикальный шрам — следствие операции, проведённой в младенчестве, без которой девочка не дожила бы до своих лет.

Пульсоксиметр — прибор для измерения пульса, показатели ниже ста ненормальны для здоровых детей.

Кислородный баллончик — перестраховка на случай, если появится смертельно опасная проблема с дыханием. Количество газа дозировано.

Топирамат — препарат, принимающийся при эпилепсии.

Тотема — препарат, принимающий я при анемии (истощение, характерное для подверженных ТМС и эпилепсии).