Syndrom

Последний день в городе любви.

Мой молодой компаньон решил оторваться по полной в этот день, что меня ни забавляло, ни разочаровывало. Мне было решительно всё равно, чего хочет японец – Бог ему судья, на что тратить свои младые года. Ближе к вечеру он собрался уходить из ночлежки: весь расфуфыренный, пёстрый, словно павлин, сосредоточенный обратить на себя внимание ярким окрасом своих перьев.

— Уже уходите, «Дон Жуан»? — насмешливо обратился я к нему, не переставая иронично оглядывать его лик.

— Да, отлучусь на ночку. Мадмуазель Рейн желает, чтоб я проводил её на бал. Быть может, никто не против, коль вы пройдёте с нами? Вам бы тоже не помешало развеяться, думаю, вы понимаете, о чём я, — он усмехнулся, с намёком оглядывая меня с ног до головы.

Я помолчал некоторое время, взвешивая его слова. Тупость, ничего более не приходило на ум. Тем не менее просиживать в душной ночлежке последний день в Париже не больно-то хотелось. Да и узреть обратную сторону господина Дазая тоже сие представление не столь приятное. В общем, не ведаю, чего я жду от сего дня.

— Вы уверены, что мне есть там место?

— Статных людей будет множество. К тому же, мало ли, найдётся развлечение на ваш вкус?

Я задумался и потёр запястье, дабы удостовериться, что не ощущаю некой слежки за своими мыслями. С этим молодым человеком за несколько дней у меня развилась сильная паранойя...

— Развлечение? Авось, вы правы, — легко улыбнулся я, думая совершенно не о беспечных веселиях на балу, а скорее о том, как бы в качестве санитара очистить землю от нескольких порочных душ. — К которому часу надобно подходить? И, собственно, далеко ли?

— Ах, не сказал бы, господин Достоевский. Не пешим ходом доберемся до места торжества, да ещё и заранее, коли начнём путь прямо сейчас!

Господин Дазай плавно развернулся и направился к выходу, лишь лоскут его длинного пальто мелькнул перед тем, как он исчез за скрипучей дверью.

Заморский бедолага... Как только дама из светского общества положила на него глаз? В моём представлении женщины всегда таят в себе обман. Вероятно, мне придётся не только подчищать сей тленный мир, но и приглядывать за юным спутником, который едва ли что разумеет своей влюблённой головой.

Мы вышли в сырые парижские сумерки. Город дышал холодом и сыростью, газовые фонари уже зажглись, отбрасывая дрожащие жёлтые пятна на мокрую дорожку. Господин Дазай, несмотря на свой пёстрый, почти шутовской наряд, шагал уверенно, словно всю жизнь провёл в этих переплетениях узких улочек.

— Вы часто бывали на балах? — неожиданно обернулся он ко мне.

— В былое время случалось, — ответил я уклончиво, вспоминая совсем иные балы, в совсем ином веке, под высокими люстрами и взглядами, которые давно сгнили в могилах.

— И каково ваше мнение?

— Погань, — пожал я плечами. — Люди рядятся в лучшее, прячут лица под масками, танцуют, пьют, а наутро просыпаются теми же ничтожествами, что и были. Бал – это театр, где все играют тех, кем не являются.

Дазай легко и беспечно рассмеялся.

— Как вы циничны, Фёдор! А я вот обожаю театр. Особенно когда сам в нём участвую, — он тяжело вздохнул, направляя свой взор в чёрное сгущающееся небо, — Только не как сам акт искусства.. А как бытовой сюрреализм.

В недопонимании я еле заметно улыбнулся. Молодой человек в силу своих ментальных потрясений несет полную чушь, но тем не менее, это всяко лучше, нежели он ходил с кислой миной и лез в петлю на общем обозрении.

Мы свернули в переулок, где нас уже поджидала карета. Возница, кутаясь в тулуп, нетерпеливо пощёлкивал кнутом. Рядом с экипажем, переминаясь с ноги на ногу в своих изящных туфельках, стояла дама, та самая мадмуазель, с которой Дазай любезничал несколько дней подряд.

— Господин Достоевский, позвольте представить: Мадмуазель Рейн, — церемонно произнёс японец, подавая даме руку.

Она была хороша – в этом нельзя было отказать. Тёмные пепельно-лиловые волосы уложены в замудренную причёску, платье глубокого синего цвета, открывающее плечи и часть декольте, глаза с поволокой, смотревшие на моего спутника с откровенной пустошью, которую тот разглядеть не мог, даже если б захотел.

— Наслышана о вас, месье, — произнесла она с лёгким поклоном, и в её голосе мне послышалась насмешка. — Осаму говорил, что вы философ.

— Скорее наблюдатель, мадмуазель, — ответил я, сверля её пронзительно, давая понять, что излишне любезен я не буду.

Господин Дазай устроился напротив, рядом с дамой, и всю дорогу что-то шептал ей на ухо, отчего та то краснела, то заливалась смехом, прикрывая лицо веером. Я же глядел в окно на проплывающие мимо особняки, на редких прохожих, кутающихся в пальто, на всё то, что составляло динамику города, чуждого мне, но почему-то ставшего на время пристанищем.

Карета остановилась у трёхэтажного особняка с колоннами. Окна его сияли огнями, у подъезда толпились экипажи, высаживающие разодетых господ и дам в бриллиантах. Лакеи в ливреях распахивали дверцы, принимали шубы и накидки, провожали гостей внутрь.

— Ну что ж, — обернулся ко мне господин Дазай, выбираясь из кареты и подавая даме руку. — Добро пожаловать в свет, господин Достоевский. Постарайтесь много не хмуриться.

Я усмехнулся и последовал за ними, ощущая, как тяжёлая дубовая дверь захлопывается за моей спиной, отсекая сырую парижскую ночь от мира, где сейчас зазвучит музыка, закружатся пары и где, быть может, найдётся дело для меня.

Мы вошли в просторный зал, и я на мгновение замер на пороге, широко раскрыв глаза, поражённый открывшимся зрелищем. Высокие сводчатые потолки терялись где-то в полумраке, откуда свисали тяжёлые хрустальные люстры с сотнями пылающих свечей. Их свет дробился на тысячи бликов, отражаясь в позолоченных зеркалах в тяжёлых узорных рамах, отчего зала казалась бесконечной, уходящей во все стороны сразу.

Вдоль стен, обитых шёлком цвета слоновой кости, расположились мраморные камины, в которых весело потрескивали дрова, даря тепло, но не спасая от духоты, что уже начала сгущаться в воздухе. Тяжёлые портьеры из тёмно-бордового бархата ниспадали до самого пола, скрывая высокие окна от посторонних глаз, дабы ничто не отвлекало от накаляющихся страстей.

Паркет, натёртый до зеркального блеска, отражал кружащиеся пары, и казалось, что танцующие скользят не по дереву, а по речной глади. Вдоль стен, на золочёных стульях и кушетках, обитых штофом, восседали пожилые дамы в тяжёлых украшениях, обмахиваясь веерами и обмениваясь свежими сплетнями. Их кавалеры, седые генералы и важные господа с брюшком и орденами на фраках, толпились у карточных столов в соседней гостиной, откуда доносился звон монет и возгласы.

Оркестр располагался на возвышении в дальнем конце залы. Музыканты во фраках, с уложенными волосами, резво водили смычками, и вальсовые ноты лились, заполняя каждый уголок этого огромного помещения. Воздух был тяжёлым.. Смесь французских духов, пудры, воска от свечей и лёгкого аромата дорогих блюд, доносящегося из буфетной.

Молодые люди в строгих чёрных фраках и белоснежных манишках кружили дам в пёстрых, как крылья тропических птиц, платьях. Шелка, атлас, кружева, перья в причёсках, бриллианты в ушах и на шеях – всё это мелькало, сливалось в единый калейдоскоп, от которого начинало рябить в глазах. Дамы кокетливо улыбались, прикрываясь веерами, их кавалеры что-то нашёптывали им, склоняясь к обнажённым плечам.

В углу я заметил нескольких господ, ведущих оживлённый разговор. Судя по жестам и то и дело взлетающим бровям, обсуждали политику, возможно, всё ту же большевистскую заразу, что пожирала мою Родину..

Господин Дазай, оставив меня у входа, уже кружил даму в танце. Он двигался с той особой, чуждой мне грацией, плавно, но с какой-то скрытой пружиной внутри, словно каждое его движение было просчитано и вместе с тем наполнено страстью. Дама таяла в его руках, откинув голову и глядя на него снизу вверх с лживым восхищением.

Я же, чувствуя себя чужим среди всего этого «великолепия», отошёл к одной из колонн, прислонился к холодному мрамору и принялся наблюдать. Где-то здесь, среди этих улыбающихся, фальшивых лиц, благоухающих и самодовольных, наверняка найдутся те, чья порочность переполнила чашу. И сегодня, в последний вечер в Париже, быть может, настанет час расплаты для некоторых из них..

Тем временем, со слов господина Дазая, с ним происходило сущее сумасшествие.

По просторному коридору, по томной дороге красного ковра, раздавались быстрые шаги и звон побрякушек. Дверь роскошных покоев громко распахнулась, и мадмуазель Рейн, схватив японца за запястье, повлекла его за собой в тихое, скрытое от чужих глаз место их уединения.

Дамочка отпустила господина Дазая и прошлась по комнате, скользя, словно лебёдушка по лазурному озеру, да приговаривая:

— Мне так наскучило кружиться... Хотелось бы, знаете, того, чего не должны видеть другие...

Японец уже несколько минут стоял на одном месте, вперив в даму осуждающий взор.

— Не торопитесь ли вы?

Рейн подошла опасно близко к японцу, обводя пальцами его воротник. От неё исходил приятный шлейф фиалки и горького миндаля.

— Ах, а мне казалось, вы безбашенный. Столько ласковых слов наговорили... Печалите меня, — дамочка с грустью улыбнулась, склонив голову к плечу. — Я же не прошу у вас чего-то из ряда вон, лишь... Один поцелуй?

Господин Дазай вздохнул с облегчением, столь явным, что его можно было бы назвать театральным, и после глупо улыбнулся.

— Прекраснейшая Рейн, сжальтесь... Если не надо мной, то хотя бы над господином Достоевским. Вы же понимаете: после поцелуя у меня явно скружит голову, и я никак не смогу покинуть Париж. А мне вовсе не хочется разочаровывать того, кто принял меня.. Я..

Не успел японец договорить, как мадмуазель вцепилась руками ему в пальто, пытаясь притянуть ближе. Глаза её безумья были полны, на лице играла кривая улыбка...

Господин Дазай сдался под этим натиском, подпуская её ближе к себе.

— Что ж, — прошептал он, когда её губы оказались в опасной близости от его, — видно, судьбе угодно, чтобы я ещё немного задержался в этом городе... Или чтобы господин Достоевский искал себе нового спутника.

Но мадмуазель Рейн уже не слушала его слов. Её руки скользнули по его плечам, притягивая, настаивая, требуя...

Господин Дазай почувствовал на губах вкус горечи. Что-то неприятно жгло, а затем постепенно нижняя губа стала неметь. Странное ощущение разлилось по голове, отдалось в висках, в затылке. Эйфория, перемешанная с неоправданным, почти кощунственным чувством, словно новорождённый Бог, взирающий на своё творение.

В один миг он вновь очутился в зале. Но зал более не походил на тот, где он только что кружился в вальсе. Всё плыло и колыхалось. Люстры лезли на потолок, а потолок, напротив, проваливался куда-то в бездну. Стены кружились в дикой пляске, пол уходил из-под ног. Голоса становились громче – нет, не громче, они множились, разрастались, наползали друг на друга, превращаясь в пошлый, чудовищный хор. А затем вдруг всё стихло. Все разом перестали говорить на французском, да и на любом другом языке, и просто открывали рты, беззвучно, как рыбы, выброшенные на берег. Ни единого звука, лишь это немое, страшное шевеление губ, шепчущих что-то неведомое, недоступное его помутившемуся рассудку.

И в этой звенящей, ватной тишине единственным, кого он услышал, был господин Достоевский. Он возник перед ним внезапно и схватил его за плечи. Пальцы впились в плоть сквозь тонкое сукно пальто, и этот болезненный, реальный укол вернул Дазая к действительности хотя бы на мгновение. Он смотрел ему в глаза, эти большие, тёмные, бездонные глаза, в которых, казалось, отражалась сама вечность. И в этом взгляде не было ни жалости, ни страха, лишь ледяное спокойное.

Я стоял у колонны, наблюдая за кружащимися парами, когда внезапно краем глаза уловил знакомую фигуру. Господин Дазай появился из бокового коридора, но походка его была странной, шатающейся, неестественной. Он двигался сквозь толпу, не замечая никого, врезаясь в танцующих, наступая на платья дам, и те оборачивались с возмущёнными возгласами.

Я тотчас направился к нему, ощутив что-то неладное. Егда между нами оставалось несколько шагов, я увидел его лицо. Глаза его были широко распахнуты, но взгляд отсутствующий, устремлённый куда-то сквозь зал, сквозь стены, сквозь меня. Губы кривились в странной, блаженной улыбке дурачка или безумца.

Я схватил его за плечи, встряхнул, вглядываясь в эти узкие, обычно хитрые, а теперь совершенно пустые глаза. И в тот же миг схватил его за запястье, почувствовав знакомую пульсацию, но на сей раз она была хаотичной, рваной, словно сердце его билось в предсмертной агонии.

— Что с вами? — прошипел я, встряхивая его сильнее.

Он медленно моргнул. Губы его шевельнулись, но звука не последовало. Вокруг нас уже начали собираться любопытные, поднимая шепот.

— Помогите... — выдохнул я, обращаясь к ближайшему лакею. — Этому господину дурно. Где можно прилечь?

Лакей, молодой человек с бакенбардами, закивал и указал куда-то в сторону боковых комнат. Подхватив Дазая под руку, я поволок его через толпу, чувствуя, как он обмякает, как ноги его подкашиваются, как голова клонится к груди.

Я втащил его в маленькую гостиную, обитую зелёным штофом, с камином и парой кресел, затем усадил его в одно из них, сам опустился напротив, продолжая вглядываться в его лицо. Он был бледен, на лбу выступила испарина, но улыбка всё не сходила, и эта улыбка пугала меня больше, чем если бы он бился в конвульсиях.

— Дазай Осаму, — позвал я вновь, наклоняясь ближе. — Что с вами? Где мадмуазель Рейн?

При звуке этого имени он вздрогнул, словно от удара. Глаза его на миг сфокусировались на мне, и в них мелькнуло что-то похожее на узнавание. Он истерично захихикал.

— Фёдор... Достоефски. . — прошептал он одними губами. — У меня.. На языке.. Горечь какая то.. Я чуфствую себя.. Богом-идиотом.

Я недопонимающе прищурился, вслушиваясь в его кощунственный бред. Господин вдруг резко пристал, придерживаясь за спинку кресла.

— А хотите фокус?

— Не хочу, — отрезал я, пытаясь усадить его обратно.

Японец также вяло и шипеляво продолжил.

— Нет.. Вы хотите.. Это.. Ге-ни-А-ль-но!

Я оставил попытки его посадить на кресло. Это было тщетно. Тот же шатаясь, приблизился ко мне и неуклюже положил руки мне на плечи для опоры.

— А у вас-с.. Что-то за ушком..

Я тяжело вздохнул, прикрывая глаза. Он же жаждет ответа?

— Что же у меня за ухом?

Господин Дазай потянулся к моему правому уху и каким то образом у него в руках оказалась пустая ампула, от которой исходил сладковатый запах то ли миндаля, то ли гнилых яблок..

Когда японец наконец смог «блестнуть», его веки стали падать всё ниже и ниже, руки сползли с моих плеч вниз вдоль тела. Я провёл его к креслу, победно хмыкнул, ибо все-таки смог усадить его на место. Но ампула в моих руках вызывало больше интереса. Первое – что это за вещество, второе – зачем отравили моего спутника.

Господин Дазай склонил голову к груди и безжизненно покоился в кресле. Я склонился над ним, прислушиваясь к его дыханию. Оно было слабым, но ровным. Жив. И скорее всего жить будет.

— Что ж, «Дон Жуан», — прошептал я, касаясь его холодного лба. — Похоже, наша совместная одиссея затягивается. Но сперва нам нужно понять что это такое.

Я выпрямился и направился к двери. Мне нужно было немедленно найти мадмуазель Рейн.