Сильная позиция
О том, что простое чаще сложнее сложного, — вовсе не только при переводе Шекспира, но сейчас о нём — я писала много. Когда не задрапируешь риторикой, не отвлечёшь, как фокусник дымом и зеркалами, удачно найденным образом, потому что нет в оригинале ничего, кроме уверенной экономной линии; а её поди перерисуй.
Едва ли не самый показательный пример такой непереводимости простого — самый финал «Короля Лира», последние четыре строки, краткий итог, который подводит то ли Эдгар, то ли герцог Олбени, в разных изданиях по-разному. Мне, пожалуй, больше по сердцу вариант кварто, с герцогом, потому что именно ему и следовало бы сказать что-то над телами погибших: слишком долго думал, на час, не больше, опоздал спасти Корделию, на час, формально победил, а на деле — а на деле пока непонятно, что дальше, понятно только, что прежнее кончилось.
Речь эта очень проста, четыре строки с рифмовкой aabb, рубленный ритм с паузой вдоха на мужском окончании каждой строки; сказал, помолчал, сказал, помолчал, говорить трудно:
The weight of this sad time we must obey,
Speak what we feel, not what we ought to say.
The oldest have borne most; we that are young
Shall never see so much, nor live so long —
Грузу этого скорбного времени нам должно повиноваться,
Говорить, что чувствуем, не то, что следует сказать.
Старейший (или старейшие, там же ещё Глостер) вынесли больше всего; мы, молодые
И не увидим так много, и не проживём так долго.
Это нужно уложить в четыре пятистопных ямбических строки, да с рифмовкой.
Василий Яковлевич Якимов, первым в 1833 году переведший «Лира» на русский, «человек ума твёрдого, но простого» по воспоминаниям современников, передал это буквально, поскольку так и старался переводить Шекспира, почему проигрывал Полевому и Кронебергу:
Скорбь тяжких дней сих мы должны сносить, —
Что в сердце, то одно лишь говорить.
Старейший — больше снес. Нам, в цвете лет,
Ни столько жить, ни столько видеть бед.
Действительно, тяжеловато, но речь Олбени и не блещет поэтической лёгкостью, он говорит, как гвозди забивает; в крышки гробов, которых в финале изрядно. Так что перевод смело можно считать удачным.
А вот дальше переводчики на русский пускаются во все тяжкие.
Дружинин в 1856:
Смиримся же пред тяжкою годиной;
Без ропота дадим мы волю сердцу!
Всех больше вынес старец; нам же всем
Не видеть стольких лет и столько горя.
Без ропота? Дадим волю? И почему белым стихом?
Лазаревский в 1864 туда же:
Пред тяжкою порой склониться нужно....
Теперь не долг, пусть сердце говорит!
Он много снес, старик, — пал, с свежей силой,
Не испытать, не вынести того.
«С свежей силой» — это безжалостно, но пусть бы его, а вот искажение смысла уже хуже: там, где у Шекспира «ему, старому, досталось больше всех, а мы, молодые, и не переживём столько, и до таких лет не доживём», в переводе получается «богатыри, не мы».
Юрьев в 1882 переплюнул всех:
И мы, невольно повинуясь гнету
Минуты горестной, здесь говорим
Лишь то, что чувствуем, не то, чтоб должно
Вам было говорить. — Он, престарелый,
Страданий столько вытерпел, что нам
И юным не под силу было б вынесть,
И как он жил, нам долго б не прожить.
Всё понимаю, требование эквилинеарности переводчика вяжет иногда по рукам и ногам, английские слова короче русских, но чтобы вот так, ровно в два раза, и всё равно не в рифму — это да, это сильно.
Соколовский в 1894 возвращается к Шекспиру формально, но вольничает со смыслом:
Хоть все живут, с несчастьем горьким споря,
Но старец наш всех больше вынес горя!
Послала жизнь ему так много бед,
Что их не снесть бы даже в цвете лет!
Зачем-то поменял повиновение горю на спор с ним, потерял требование следовать чувству, а не долгу, и противопоставление он, старый/мы, молодые. Но хотя бы форму сохранил.
А Слепцов в 1899 и того не стал делать:
Смиримся же пред волею небесной
Без ропота. Всех больше вынес старец...
Нам стольких лет и стольких бед не выжить!
«Воля небесная» в исполнении трагика-премьера, конечно, выигрышнее, чем «скорбное время». Без ропота. Без рифмы. Без одной строки.
Голованову в 1900, видимо, не дают покоя лавры Юрьева:
Снесем с терпеньем тяжкий гнёт судьбы
И если наши речи не вполне
Излить способны наше горе, все же
Пусть мы словами сердце облегчим!
Старейшему из нас судьба судила
Тяжелый жребии; мы его моложе,
Но нам и части этого не вынесть!
Ничем иным, кроме приятельства с исполнителем, это разбухание текста не объяснить.
Кузмин в 1934, наконец-то, переводит Шекспира, а не свои фантазии по его поводу:
Склонимся мы под тяжестью судьбы,
Не что хотим, сказав, а что должны.
Старейший — претерпел; кто в цвете лет,
Ни лет таких не будет знать, ни бед.
Не сказать, что это очень удачно, хромает, но много лучше вдвое выросших монологов белым ямбом.
Щепкина-Куперник обычно очень аккуратна, но в переводе «Лира» (1937) её немножко повело в сторону:
Предайтесь скорби, с чувствами не споря.
Всех больше старец видел в жизни горя.
Нам, младшим, не придется, может быть,
Ни столько видеть, — ни так долго жить.
Это «может быть», ради рифмы всунутое в железную определённость Олбени, портит всё.
Но по сравнению с тем, что делает в 1949 году Пастернак, неточность Татьяны Львовны меркнет:
Какой тоской душа ни сражена,
Быть стойким заставляют времена.
Все вынес старый, тверд и несгибаем.
Мы, юные, того не испытаем.
В моём детском саду такое называлось «с точностью до наоборот».
«Последние слова трагедии, — пишет по этому поводу Аникст в сопроводительном слове к «юбилейному собранию», — проникнуты глубокой скорбью, но в них звучит и мужество. <…> Опять не христианским долготерпением, а стоическим мужеством веет на нас». Трагедии Пастернака, безусловно — вместо скорбной и трудной речи Олбени имеем в переводе складную пионерскую речёвку, исполненную героических призывов и исторического оптимизма. Взял и четырьмя строчками перечеркнул весь шекспировский текст. Мастер, большой мастер.
Сорока в 1990:
Нас давит горе. Скорбных слез ручей
Взамен степенных траурных речей.
Король наш принял муку. Так жестоко
Нам не страдать и не прожить нам столько.
Последняя строка хороша, она про то, но это «горе давит», и «скорбных слёз ручей», и «мука», принятая королём — оно очень мимо Шекспира даже по эмоциональному состоянию, Олбени не выспрен, наоборот, предельно сдержан.
Лирическая отсебятина Лифшица (2005) выглядит даже трогательно:
Как тяжело! Не выразить словами
Глубокой скорби, овладевшей нами.
Но брать пример со старших смысла нет:
Не доживем мы до преклонных лет.
Словами не выразить, да.
Кружков в 2013 году переводит, по ощущениям, Пастернака, а не Шекспира:
Чем гнет худых времен невыносимей,
Тем строже долг — не гнуться перед ними.
Отцам пришлось трудней, чем молодым;
В сравненье с ними наше горе — дым.
«Должны повиноваться скорбному времени» лёгким движением руки превращается «долг не гнуться перед ними». Поправим товарища Шекспира.
И, наконец, Козлов в 2016, эту прелесть не могу не показать:
Во время самых грустных из времён,
По жизни шёл, ушёл из жизни он!
Нам, младшим, не придётся испытать
То, как дано великому страдать!
Шёл, шёл — и весь вышел.
Начало и завершение текста в нашей науке называется «сильной позицией». И получается, что Шекспир в большинстве переводов эту сильную позицию теряет. Только у старательного Якимова и в нескладном переводе Кузмина персонаж, неважно, Эдгар это или Олбени, говорит именно то, что говорит у Шекспира: повинуемся, говорим, у нас не будет ни великих событий, ни долгой жизни.
Хотя это очень трудно уложить даже в ямб, что там в голову.