Shutter. Numb

Время тянулось тягучей патокой, и Макс погрузился в рутину, не замечая, как подпускает зверя всё ближе к своему сердцу, великодушно приоткрывая ему двери. Он больше не предпринимал попыток сепарироваться, найти работу, отдельное жильё. Казалось, жизнь просто встала на паузу и сузилась до размеров этой квартиры и единственного человека рядом. Это должно было ощущаться неправильно, но Макс достаточно быстро усыпил тот голос, что шептал ему подозрения, дав себе положиться на Джорджа. 

Британец же в свою очередь не подавал никаких мотивов для сомнений. Каждое утро уходил на самую типичную, заурядную работу в офис, домой заявлялся вечером, бросал ненавязчивое «как день?». И сколько бы Макс ни пытался убедить себя в том, что ему стоит быть начеку, это получалось всё сложнее. Каждая мимолётная улыбка, каждый взгляд или лёгкое прикосновение всё больше подкармливали те ростки непонятных чувств, что уже зародились в укромном уголке сердца голландца. 

По началу были попытки сопротивления. Макс говорил себе: «Это неправильно. Ты не должен чувствовать это». Но каждое утро, когда он выходил на кухню и видел Джорджа — слегка заспанного, домашнего, — его плечи расслаблялись, и внутри разливалось что-то тёплое. Процесс уже был запущен.

Он не заметил, как стал ждать Джорджа с работы. Сначала просто ловил себя на мысли, что скоро тот должен появиться на пороге. Потом начал всё чаще кидать мимолётные взгляды на часы, запомнив, когда Расселл точно возвращается, испытывая что-то зудящее под рёбрами, слишком близко напоминающее тревогу, если тот задерживался. В какой-то момент он запомнил любимый чай британца и начал на автомате ставить чайник за десять минут до того, как дверь откроется, чтобы Джордж чувствовал, что его ждут. Постепенно голландец сам не заметил, как эта разлука начала даваться ему всё труднее. 

Он не заметил, как начал замечать привычки британца: что тот не любит, когда что-то не на своём месте, сколько молока добавляет в утренний кофе, как слегка дует губы, когда уходит в раздумья. Каждая из этих мелких привычек автоматически оставалась в его памяти, словно печать. Макс разглядывал его вещи, когда Джорджа не было дома, — куртку, висящую на вешалке, от которой чувствовался уже почти привычный запах, книгу, лежавшую на тумбочке в спальне, любимую чашку, что стояла на сушилке, — словно все эти предметы могли приблизить его к нему, дать понять его настоящего.

Большую часть времени они почти не разговаривали, перекидываясь дежурными фразами с утра и вечером бегло обсуждая день. Но Макса это на удивление устраивало. Он перестал доверять себе и своим мыслям, проявляя всё больше мимолётной заботы в действиях, и когда осознавал, смахивал всё на плату за то, что Джордж дал ему крышу над головой и еду, ничего не прося взамен.

В один из дней он просто наблюдал за Джорджем. За тем, как тот разливает чай, как поправляет занавески, как смотрит на него с лёгкой, неуловимой улыбкой. И вдруг, когда Джордж чихнул и потянулся за салфеткой, Макс почти автоматически сказал:

— Ты простудишься, не выходи без куртки.

Он замер на полуслове, осознавая, что только что проявил заботу вслух. Джордж посмотрел на него с лёгким удивлением, потом улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он. И ничего больше не добавил.

Макс отвёл взгляд, чувствуя, как щёки начинают гореть. Он не знал, почему это сказал. Но точно знал, что хотел сказать это. 

Тем же вечером он лежал в своей комнате, потеряв счёт времени, не в силах уснуть и успокоить ворох мыслей. Сон не шёл, а при попытках закрыть глаза и расслабиться в голове всплывало лицо Джорджа. Не Ландо. Не кошмары. Только Джордж. Его улыбка, глаза, в которых хотелось утонуть, его тихий смех, звучавший в ушах. Делая все попытки ко сну тщетными.  

Тишина давила, мысли становились всё громче, и чем больше он сопротивлялся, тем сильнее ему нужен был человек в соседней комнате. Макс повернулся на другой бок, затем на спину, уставился в потолок с тихим вздохом. За стенкой послышались тихие шаги — Джордж не спал. Невольно он прислушался, не зная зачем, видимо просто чтобы знать, что тот рядом. 

Так прошло полчаса, потом Макс сдался. Он встал. Ноги сами понесли его к двери чужой спальни. Рука поднялась, чтобы постучать, и он замер.

«Что я делаю?» — подумал он. — «Это безумие. Надо просто вернуться и постараться уснуть».

Он постучал.  

Сначала была тишина, и Макс уже было подумал, что Джордж спит и не откроет, но потом послышался шорох шагов, и дверь открылась. Расселл стоял на пороге, волосы были слегка растрёпаны, взгляд сонный. Голландец вдруг осознал, что видимо разбудил его своим ночным бдением, и в груди неприятно кольнуло зарождение вины.

— Прости, я разбудил тебя… да? — тихо проронил Макс, отводя взгляд, внезапно осознав, что не может посмотреть на собеседника. — Я не мог уснуть. Мне приснился Ландо… и я не хочу сейчас оставаться один.

Это была ложь. Ландо уже давно ему не снился, но он не мог просто сказать, что страдает от бессонницы, ибо не может выкинуть эти чёртовы голубые глаза из головы.

Джордж смотрел на него секунду, слегка приподняв бровь, после чего отошёл в сторону, приоткрывая дверь шире, сопровождая это коротким, понимающим кивком.

— Конечно, заходи.

Макс переступил порог. В нос сразу ударил знакомый запах: лёгкий флёр бергамота, свежевыстиранного белья и что-то почти невесомое, что дарило чувство безопасности на каком-то базовом уровне. Он осторожно сел на кровать, будто боялся показаться неуместным в этом выверенном интерьере. Джордж сел рядом, достаточно близко, чтобы чувствовалось его тепло, но соблюдая негласную дистанцию.

— Значит, вся эта ситуация с Ландо всё ещё не даёт тебе покоя? Хочешь, можешь поделиться, тем что тебе снилось. Если произнесёшь вслух, это перестанет пугать, — вполголоса произнёс британец, и этот тихий рокот показался голландцу сейчас лучшей мелодией из всех услышанных.

Макс покачал головой. 

— Не думаю, что я хочу. Просто… не хочу быть один.

Джордж молчал, смотря на Макса, будто пытался забраться ему в голову. Потом наконец кивнул и медленно лёг, оставляя место рядом. 

— Хорошо, ложись, — сказал он. — Если захочешь уйти — уйдёшь.

Поколебавшись несколько секунд, Макс осторожно опустился рядом. Они лежали на расстоянии, не касаясь друг друга. Но он чувствовал его тепло, его дыхание, его присутствие. 

Через десять минут он уснул. 

Он вернулся в свою комнату с утра, чтобы переодеться, без мыслей, что мог бы остаться в комнате британца. Но в следующую ночь он снова появился на порогех Джорджа —. В этот раз обошлось без надуманной лжи про Ландо — просто постучал и бросил тихое: 

— Не спится. 

Джордж без лишних слов кивнул, пропуская парня в комнату. 

На третью ночь Макс даже не обременил себя стуком, просто тихо юркнул в комнату, зная, что открыто, что его ждут. На четвёртую он пришёл туда ещё до того, как Джордж собирался ложиться, просто забрался под одеяло подобно наглому коту, и когда через какое-то время сквозь полудрёму почувствовал, как матрас просел под весом другого тела, на губах неосознанно появилась умиротворённая улыбка, прежде чем сон забрал его окончательно.

Он перестал возвращаться в свою комнату по утрам, сам не замечая, как всё больше его вещей оказывается в спальне Джорджа. Это казалось естественным ходом вещей, так же как и спать всё ближе друг к другу. Макс уже не задумываясь дважды мог закинуть на Джорджа ногу, бормоча что-то про то, что не может согреться. Британец в ответ лишь усмехался, позволяя ему подобные манипуляции. Макс перестал врать себе, что это временно, что это всё из-за пережитого стресса. Он прекрасно знал ответ, просто не произносил его даже в собственных мыслях. 

Днём их взаимодействие тоже изменилось. Он ждал Джорджа не только с работы. Он просто ждал. Всегда. Ему нравилось видеть Джорджа рядом, чувствовать его присутствие, шаги, слышать голос, запах, всё, что его касалось. Макс просто отпустил ситуацию, позволил себе чувствовать, и это казалось более чем естественным, словно так и должно было быть с самого начала.

Вечером, когда Макс сидел в гостиной, читая какую-то статью по экономике, всё ещё питая надежды когда-то вернуться в универ, Джордж неслышно опустился рядом и положил голову ему на плечо, прикрыв глаза. Голландец замер на секунду, а сердце, кажется, пропустило удар. Он повернул голову, стараясь не потревожить Расселла, и понял, что это самое правильное, что с ним происходило за последние месяцы, если не годы.

— Джордж, — тихо позвал Ферстаппен, не желая прерывать этот по-своему странный момент близости.

Британец в ответ лишь вопросительно промычал, не отрывая головы от плеча Макса.

— Я не должен был обвинять тебя в том, что ты сломал мою жизнь, — Макс помолчал пару секунд, вспоминая свою жизнь до появления Джорджа: бесконечная учёба, оправдание ожиданий и почти тотальное одиночество, из которого его вытягивал только Ландо. Та жизнь казалась ему чем-то нормальным, но на самом деле он просто не знал, что может быть по-другому. Наконец тихо произнёс то, что вертелось на кончике языка: — Ты спас её. 

Это случилось в четверг — Макс запомнил, потому что именно в четверг Джордж вернулся с работы позже обычного, и он успел себе накрутить, что что-то случилось. Просидев так двадцать минут, глядя на дверь, с зудящим чувством под рёбрами, когда ключ наконец повернулся в замке, он выдохнул слишком громко. 

Джордж заметил. Конечно, заметил. Но ничего не сказал. Просто снял куртку, прошёл на кухню, налил себе воды. Макс стоял в дверях, смотрел на его спину и чувствовал, как внутри всё сжимается от чего-то, чему он не мог найти названия. 

— Ты поздно, — сказал он. Голос прозвучал ровно, но горло было сухим, и голландец был уверен, что Джордж слышит ещё не сошедшее до конца зудящее беспокойство. 

— Совещание. — Расселл обернулся, посмотрел на него, буднично отвечая: — Ты ждал?  

Макс не ответил. Он просто смотрел на него — на то, как свет лампы падает на его лицо, на линию челюсти, на губы, которые он видел во сне, наяву, в своих мыслях слишком часто, чтобы это можно было считать нормальным.

Джордж сделал шаг вперёд. Ещё один. Остановился в шаге от него.

— Что? — спросил он тихо. 

Действуя на каких-то внезапно пробудившихся инстинктах, Ферстаппен сократил расстояние и резко коснулся чужих губ своими, чувствуя, как по коже пробегает электрический разряд. Это было неловко. Он сразу это понял. Слишком быстро, слишком резко, слишком неуверенно. Он никогда никого не целовался всерьёз, если что и было, то либо по пьяни, на редких тусовках, куда его вытаскивал Ландо, либо ничего для него не значило. А здесь… здесь всё было по-другому. Здесь нужно было думать. И это было сложно. 

Он отстранился почти сразу, чувствуя, как горит лицо, и внутри всё сжимается от стыда. 

— Прости, чёрт, — выпалил он. — Я не должен был. Я не знаю, что на меня нашло. Я просто… 

Но договорить ему не дали. Британец шагнул вперёд, притягивая его за затылок — медленно, почти осторожно, — и поцеловал сам. Не так, как Макс. Не резко, не неуверенно. Медленно, размеренно, давая время привыкнуть. Как будто он ждал этого долго и теперь не собирался торопиться. 

Макс замер. Он не знал, что делать с руками, не знал, куда девать себя. Просто стоял, чувствуя, как чужие губы двигаются против его губ, и в голове было пусто — впервые за долгое время. В итоге голландец ответил. Осторожно, неловко, всё ещё боясь сделать что-то не так, пытаясь действовать обдуманно. Но Джордж не отпускал. Он вёл его — медленно, терпеливо, — и Макс постепенно перестал думать. Позволил чувствам взять верх.

Когда они отстранились, Макс смотрел на него, не зная, что сказать. Расселл спокойно смотрел в ответ.

— Ты никогда раньше нормально не целовался, да? — спросил он. 

Макс покачал головой, отводя взгляд, чувствуя себя словно его раздели. 

— Это заметно.

Макс вскинул голову, в удивлении замирая на полсекунды — буквально на полсекунды — внутри него что-то вспыхнуло. Обида. Настоящая, почти детская. Он отстранился, нахмурившись, и сухо фыркнул: 

— Заметно, да? Ну, извини. Я не профессионал в этом деле. Может, тебе стоит найти кого-то поопытнее.

Он уже собирался отойти, но Джордж схватил его за запястье с тихим снисходительным смешком.

— Стой. Ты мило ревнуешь.

— Я не ревную, ещё чего. Я просто не хочу слушать то, как ты говоришь, какой я неумеха.

Джордж вздохнул. В его глазах не было насмешки — только усталая, почти нежная мягкость. 

— Я не это имел в виду, — сказал он. — Мне понравилось. 

— Понравилось? — Макс прищурился. — Ты только что сказал, что я целуюсь как школьник.

— Я сказал, что заметно. Это не одно и то же, — Расселл улыбнулся, мягко, как-то по-особенному, что Макс на пару секунд был готов простить ему любые грехи человечества.

Ферстаппен хотел огрызнуться, но не смог. Потому что внутри него всё ещё горела эта обида, но она уже уступала место чему-то другому — тому, что разливалось в груди от того, как Джордж смотрел на него.

— Ты невозможен, — бросил он, стараясь, чтобы это звучало раздражённо. Вышло паршиво.

— Я знаю, — ответил Джордж. — Но ты всё ещё здесь.

Макс хотел ответить что-то колкое, но не нашёл слов. Он просто стоял, чувствуя, как чужие пальцы всё ещё сжимают его запястье.

— Пойдём спать, уже поздно, — мягко позвал британец, потянувшись к его руке и переплетая пальцы.

Макс не сопротивлялся. Просто шёл за ним, позволил себя вести, чувствуя тепло чужих пальцев в своей руке, и думал, что, кажется, только что сделал что-то, чего уже не сможет отменить. 

И не хотел. 

После того вечера всё поменялось. Медленно, не спеша, но необратимо. Словно тектоническая плита. Рутина приобрела новый, тёплый оттенок: совместная готовка, точнее, готовил по большей части Джордж, а Макс просто в характерной манере запрыгивал на столешницу и мешал, отпуская подколы и задавая глупые вопросы, на которые британец лишь закатывал глаза с тихим, но уже полюбившимся другому фырканьем. Иногда голландец проявлял инициативу. Но это всё заканчивалось либо сожжённой сковородой, либо погромом, либо тем, что Джордж отбирал у него нож и выставлял за дверь, говоря: «Иди отсюда, пока я не начал жалеть о том, что вообще пустил тебя жить».

Макс, естественно, никуда не уходил, просто оставался сидеть на столешнице, молча наблюдая за тем, как Джордж двигается по кухне — уверенно, спокойно, с какой-то свойственной только ему грацией, — и внутри появлялась эта знакомая теплота и чувство уюта, оставляя весь мир где-то на задворках. 

Они начали вместе выбираться куда-то. Не на свидания — это звучало слишком громко, — просто выйти: будь то парк, кофейня или книжный. Расселл брал его на вечерние вылазки за продуктами после работы, и Макс тащился рядом, пиная камни на дороге, получая в ответ взгляд, хранивший в себе теплоту с притворным осуждением. Могли просто сидеть на скамейке и молчать, коротко бросаясь парой фраз. Максу казалось, что они начинают понимать друг друга без слов. После работы Джордж приносил ему кофе из той кофейни, что была рядом с офисом. Макс не просил. Расселл просто это делал. Это было странно, но это было хорошо, по-своему. Это был только их мелкий мирок, в котором больше не осталось места паранойе или недоверию — по крайней мере, голландец был в этом убеждён.

А потом Джордж стал ходить по дому без рубашки. Сначала это было редко, настолько, что Макс не придавал этому значения — вышел из душа, прошёл мимо в спальню, вернулся одетый. Ну, ходит и ходит, подумаешь, его дом в конце концов. Но это стало чаще со временем. Просто утром выходил на кухню без неё, и всё. Как будто это само собой разумеющееся. Варил кофе, пока Макс ещё спал, — голый по пояс, с растрёпанными волосами и с этой своей грацией, пусть сонной и слегка ленивой. 

Ферстаппен просыпался от запаха кофе и шорохов на кухне, плёлся туда и замирал. Британец стоял у плиты, спина прямая, широкие плечи, лопатки двигаются, когда он тянется за кружкой. Он не оборачивался, просто стоял и ждал, когда закипит чайник, но явно ощущал чужой взгляд на себе.

Макс смотрел. Слишком долго. Потом отводил взгляд, чувствуя, как горят уши, и садился за стол, стараясь не смотреть. Но не смотреть было невозможно. 

— Ты чего такой красный? — спрашивал Джордж, не оборачиваясь. 

— Жарко. — Всё, что мог тогда выдавить из себя Макс. 

— У нас кондиционер.  

— Он не работает. — Наглое вранье.

— Работает. 

Макс молчал, отводя взгляд, хотя Джордж на него даже не смотрел. В ответ он слышал лишь чужой тихий, почти ласковый смешок, и Макс мог поклясться, что британец снова привычно закатывает глаза от его выходок. Затем Джордж наконец оборачивался, и Макс мог теперь лицезреть не только спину, но и линии пресса, подтянутой груди, изгибы ключиц, эту дурацкую, уже привычную ухмылку. И всё это в совокупности было похоже на сладкую пытку.

Он не понимал. Это флирт? Или Джордж просто чувствует себя комфортно? Или он специально это делает, чтобы поиздеваться?

Он не знал. И это бесило больше всего.

Однажды он не выдержал. Джордж снова ходил по дому без рубашки, и Макс, сидя на диване, смотрел в телефон, пытаясь не заглядываться. Но это было сложно, когда человек, с которым ты спишь в одной постели, ходит перед тобой вот так, и ты видишь его спину, плечи, мышцы, которые двигаются под кожей.

— Ты это специально, — выпалил Макс, даже не ожидая от самого себя.

— Что именно? — Расселл вскинул бровь в притворном удивлении. Он прекрасно понимал, о чём речь.

— Ходишь тут… без всего.

— Это мой дом, — спокойно парировал Джордж. — Хочу и хожу.

— Ты дразнишь меня. — Голландец фыркнул, окинув собеседника красноречивым взглядом.

— С чего ты взял? — Теперь Расселл ухмылялся, да ещё так нагло, что Макс потерял связь с реальностью на пару мгновений.

— Мне кажется, ты делаешь это намеренно, — наконец произнёс он уже спокойнее. — Чтобы позлить.

— Может быть, — ответил Джордж, определённо пожав плечами. — А может быть, я просто тебе доверяю.

Макс замер. 

— Доверяешь? — переспросил Ферстаппен с плохо скрываемым удивлением. Он ставил на что угодно, но не на это. И этот честный ответ заставил что-то внутри всколыхнуться. 

— Я не хожу без рубашки перед кем попало.  

Макс поднял на него глаза. Джордж смотрел спокойно, уже без ухмылки, искренне. И от этого было только хуже. Потому что если это не дразнилка, то что это? Что это значит?

— Ты невозможен, — тихо фыркнул голландец. 

— Я знаю.

 Расселл развернулся и пошёл на кухню. Макс смотрел ему вслед — на спину, на плечи, на то, как двигается его тело. И чувствовал, как внутри разливается что-то горячее, чему он не мог найти название, или боялся дать, потому что тогда всё точно перестанет быть таким, как есть сейчас. 

Всё изменилось в один из будничных вечеров. Перед тем как ложиться спать, Макс уже лежал в кровати, смотря в потолок, и в голове шумела приятная пустота. Британец зашёл в комнату, тихо опускаясь рядом, выключая лампу. Макс придвинулся поближе, как делал обычно, слыша чужое дыхание, настроился на сон, как вдруг Джордж произнёс вполголоса:

— Я тут подумал… — он сделал вкрадчивую паузу, — может, ты хотел бы увидеть Ландо?

Голландец, кажется, перестал дышать на секунду. Имя зазвенело эхом в ушах, а сердце болезненно сжалось.

— Что? — почти робко переспросил он, и какая-то часть его надеялась, что ему послышалось. 

Навестить Ландо сейчас значило бы выбраться из этого уютного кокона, который он так старательно плёл, из комфорта — и снова вернуться к тому прошлому, которое он пытался задвинуть на задворки сознания, убедив себя, что это уже не важно. 

— Он же в рехабе. Я мог бы тебя отвезти.

Джордж не шутил. Предлагал это с полной серьёзностью, и Максу захотелось как можно быстрее перевести тему или уснуть. Он приподнялся на локте, посмотрев на Джорджа, пытаясь подавить это тяжёлое чувство, застрявшее между рёбер. 

— Почему ты предлагаешь это именно сейчас, вот так, посреди ночи.  

— Потому что ты готов, — мягко ответил британец. — И потому что ты должен его увидеть. Чтобы лично убедиться, что тогда я не врал.

Ферстаппен молчал. Он и так верил Джорджу, но теперь в нём начинало просыпаться странное желание и пугающее любопытство. 

— Хорошо, я согласен, — тихо сказал он.