Shutter. Falling

Макс проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, и несколько секунд он не мог понять, где находится. Потом вспомнил. Дом Джорджа. Комната. Чистая постель. Открытое окно.

Он выдохнул, провёл рукой по лицу и сел.

Кошмары приходили каждую ночь. С тех пор как добровольно появился на пороге британца — около недели назад, осознав, что другого выбора нет. Это всегда был один и тот же сон: общага, утро перед парами, ощущение недосыпа и запах растворимого кофе. Ландо привычно хихикал, пока впопыхах собирался на пары, параллельно рассказывая про ночные похождения. Но потом всё меркло. Норрис замирал, смотря на Макса пристальным взглядом, молчал слишком долго — до ощущения тугого кома в горле, настолько что голландец ощущал, как холод медленной липкостью ползёт по позвоночнику. После он произносил лишь одну фразу: «Это твоя вина». И всё затихало, погружаясь во мрак, пока Макс не просыпался дрожа в немом крике, хватая ртом воздух, словно рыба, безжалостно выброшенная на сушу, с заходящимся сердцем под рёбрами.

Утром он выходил на кухню и почти не разговаривал с Джорджем. Они завтракали молча. Джордж не спрашивал, как он спал, не пытался заговорить первым. Он просто ставил перед ним чашку чая и садился напротив.

Тишина не давила — она была странно уютной. Но Макс не доверял ей. Не доверял Джорджу. Он всё ещё помнил сообщения, помнил, как вздрагивал от каждого уведомления. И то, что сейчас этот человек сидел напротив и смотрел на него спокойными голубыми глазами, не давая никаких объяснений, не извиняясь, не пытаясь оправдаться, — это сбивало с толку.

Макс хотел спросить: «Почему ты это делал? Что тебе было нужно?». Но слова застревали в горле. Вместо этого он просто сжимал кружку и смотрел в стену.

Прошло несколько дней. Рутина начала успокаивать — завтрак, тишина, вечер. Но внутри всё ещё оставалось напряжение. Макс не мог избавиться от ощущения, что он здесь случайно, что он чужой. И он решил, что не может оставаться просто так.

Он начал искать работу. Отправлял резюме, ходил на собеседования. Но везде слышал одно и то же: «У вас нет опыта», «Перерыв в учёбе выглядит подозрительно», «Мы ищем кого-то более стабильного». Голландец возвращался домой, сам не замечая, когда это место стало для него таковым, и чувствовал себя разбитым.

— Я не понимаю, — сказал Ферстаппен однажды за ужином. — Почему меня никуда не берут? У меня есть навыки.

— Может быть, они просто не видят твоего потенциала, — ответил Джордж, не поднимая глаз.

— Или они видят, что я сломался.

Британец наконец посмотрел на него.

— Ты не сломался. Ты просто устал. И тебе нужно время.

Макс не ответил. Но внутри него засела мысль: «А что, если он прав? Что, если мне действительно нужно просто остановиться?».

Но если бы он тогда обратил внимание на собеседника напротив, не отвлекаясь на собственные кишащие мысли, смог бы заметить, как уголок чужих губ невольно едва дёрнулся в подобии ухмылки.

Однажды утром, когда дверь за Джорджем закрылась и Макс остался один, он попробовал наладить контакт с матерью, надеясь, что со временем она оттаяла и будет готова хотя бы его выслушать.

Гудки были длинными, и внутри всё сжималось с каждым новым звуком.

— Алло?

Голос матери был холодным. Не злым — просто отстранённым.

— Мам, это я.

— Я знаю.

— Я хочу поговорить. Насчёт универа…

— Ты уже всё решил, Макс. Ты сделал свой выбор.

— Я не хотел, чтобы так вышло…

— Ты не хотел, чтобы тебя отчислили? — её голос стал острее. — Мы дали тебе всё. А ты просто взял и выбросил это.

Парень молчал. Он не знал, что сказать.

— Не звони больше, — сказала она. — Мы не можем тебя поддержать.

— Мам, погоди…

Гудки. Короткие, ощущавшиеся сейчас словно вынесение смертного приговора.

Он сидел, глядя в стену, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Телефон выскользнул из рук.

Когда Джордж вернулся, он не спросил, что случилось. Просто поставил перед ним чашку чая и сел рядом.

— Они не хотят меня знать, — пробормотал Макс едва слышно, не глядя на него.

— Их выбор, — спокойно произнёс Расселл, словно это было очевидно. — Не твой. Ты не должен просить прощения за то, что просто пытаешься выжить.

Макс ничего не ответил. Но слова матери коршунами кружили где-то в мозгу, и он не мог их выбросить.

Несколько дней спустя он снова предпринял попытку дозвониться отцу. На этот раз не надеясь на примирение. Просто хотел услышать голос. Хотя бы один раз.

Гудки. Долгие. Пустые. Каждый словно высасывал из него частичку души.

Он сбросил вызов, потом набрал снова. И снова. И снова. Ничего. Тишина.

Когда он вышел на кухню, Джордж стоял у плиты, наливал себе кофе.

— Ты что-то ищешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я звоню отцу, — сказал Макс. Голос был ровным, но внутри всё кипело.

— Он взял трубку?

— Нет.

Британец повернулся к нему.

— Макс, я понимаю, что тебе тяжело…

— Ты понимаешь?! — Макс выпалил. — Нет, ты не понимаешь, какого это! Это из-за тебя я здесь! Из-за тебя я потерял всё!

Он не заметил, как повысил голос.

— Ты следил за мной! Ты писал мне эти сообщения! Ты пугал меня! Ты давил на меня, загоняя в угол! А теперь ты стоишь тут и делаешь вид, что понимаешь, что помогаешь мне?!

Джордж не дрогнул. Он стоял спокойно, сложив руки, и смотрел на него.

— Я не делаю вид, мне это ни к чему, — сказал он. — Я никогда не притворялся.

— Ты разрушил мою жизнь!

— Я не разрушал твою жизнь, — вкрадчиво ответил Расселл. — Ты разрушал её сам. Ты не замечал, как Ландо тонет. Ты не замечал, как теряешь себя. Ты просто плыл по течению, пока оно не вынесло тебя сюда.

Ферстаппен сжал кулаки. Воздух в комнате стал тяжёлым.

— Ты не имеешь права…

— Я имею право, — перебил Джордж. — Потому что я был рядом, когда никто не был. Когда ты не ел и не пил. Когда Ландо исчез. Когда тебя отчислили. Сейчас, когда тебе некуда идти. Кто был рядом?

Макс молчал.

— Я не говорю, что я герой, — сказал Джордж. — Но я был здесь. И я здесь сейчас. Ты можешь ненавидеть меня. Можешь винить меня во всём. Но ты не можешь сказать, что я оставил тебя одного.

Голландец смотрел на него, чувствуя, как внутри медленно оседает злость. Она не ушла — она просто уступила место чему-то другому.

— Уйди, — сказал он тихо.

Джордж кивнул, положил ключи на стол и вышел из дома.

Макс остался один. Он смотрел на пустую кухню, на остывший кофе, на телефон, который словно был пропитан безнадёжностью. И внутри него тихо шептал голос: «Он был прав. Ты был один. До того, как он появился».

Британец вернулся через час. Тихо прикрыл входную дверь так, что Макс даже не понял, что кто-то зашёл. Принёс продукты, поставил их на стол. Ни слова о ссоре.

— Я купил твой любимый чай, — сказал он.

Макс не ответил. Но когда Джордж поставил кружку перед ним, он взял её и сделал глоток.

Прошло ещё несколько дней. Макс заметил, что перестал вздрагивать от звука шагов в коридоре. Перестал ждать, что вот-вот что-то случится. Он начал привыкать к присутствию Джорджа — к его тишине, к его спокойствию, к тому, что тот никогда не лез в его мысли. Это стало для него своего рода якорем в этом шторме, не давая утонуть, и это всё более дарило странное чувство спокойствия с каждым днём.

Он замечал, как Джордж оставляет свет в коридоре, когда тот идёт в туалет ночью. Как он ставит чашку с чаем рядом с его кроватью перед сном. Как он говорит «спокойной ночи», даже когда Макс уже не отвечает.

Мысли о Ландо стали теперь чем-то тихим, похожим на мирный шелест волн. Кошмары ушли, оставив после себя лишь горько-сладкое послевкусие. Он не забыл окончательно — нет, он просто научился не возвращаться к этой боли каждый раз.

Однажды вечером они сидели на диване, смотрели какой-то старый фильм, который Джордж включил, не спросив, хочет ли Макс его смотреть. А тот в свою очередь даже не собирался протестовать, просто подсев рядом в начале. Мягкий, тёплый свет лампы наполнял комнату приятным знакомым полумраком, пока за окном постукивал мелкий дождик, создавая тихий уют.

Британец сидел ближе, чем обычно. Или это он сам придвинулся к нему. Макс не был уверен. Но их плечи почти касались, и это не было страшно. Это было почти привычно.

В какой-то момент Джордж потянулся за пультом и случайно коснулся его руки. Тыльная сторона ладони скользнула по его пальцам — легко, почти невесомо, как будто это было случайностью.

Макс не отдёрнул руку. Он просто замер на секунду, чувствуя, как чужое тепло осталось на коже.

Расселл убрал руку, как будто ничего не произошло. Он продолжал смотреть в экран, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Но Макс запомнил это ощущение — лёгкое, неожиданное, почти волнительное.

Он не знал, зачем это запомнил, в этом не было смысла, но всё же это прикосновение печатью осело в памяти.

Фильм закончился. Джордж встал, чтобы выключить свет, но задержался на мгновение, глядя на него.

— Ты выглядишь спокойнее, здоровее, — сказал он.

— Я не знаю, хорошо это или плохо, — сухо ответил Макс.

— Это хорошо, — произнёс британец с чем-то похожим на нежность. — Ты начинаешь дышать заново.

Он не стал ждать ответа, просто вышел из комнаты. И Макс услышал, как он моет кружки на кухне.

Он просто сидел в тишине, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое. Не то чтобы счастье — скорее странное облегчение, которого он не испытывал месяцами.

Взгляд переместился на свои руки. Телефон лежал рядом — беззвучный, тёмный. Впервые он не испытывал тягу брать его. Не хотел проверять сообщения, которых не было. Не хотел думать о тех, кто не звонил.

Он смотрел на свет в коридоре и слушал привычное шуршание чужих, уже знакомых шагов и тихий лязг посуды.

«Я не хочу уходить», — внезапно подумал он. — «Я больше не хочу уходить».

Он закрыл глаза и позволил себе уснуть.

Ночью ему снова приснился Ландо. Но теперь он не винил его — он сидел рядом, улыбался, говорил что-то, что Макс едва мог разобрать. И больше не чувствовал страха. Только лёгкую, почти невесомую грусть.

Проснувшись через какое-то время, без привычной паники и лихорадочно трепещущего сердца, он осознал, что укрыт пледом, всё ещё на том же диване в гостиной.

Шаги в коридоре затихли. Джордж, наверное, уже лёг. Но в воздухе осталось ощущение, что он не один.

Макс повернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и улыбнулся.

Он не знал, когда в последний раз улыбался. Вот так искренне, не натянуто, а просто потому что хочется. Веки снова потяжелели, утягивая его обратно в сон.
Он не знал, что это чувство — не просто спокойствие. И что оно станет тем, от чего он не сможет отказаться.