Сходства и различия

Алексей Кунгуров в довольно необычной для себя манере почти без обсценной лексики возразил на мою статью о различиях между авторитаризмом и тоталитаризмом. На мой взгляд, на самом деле возражения как такового не случилось, но это, скорее всего, лишь потому, что он не уловил основное принципиальное различие, о котором я писал.

Попробую его привести в максимально упрощенном варианте, так как понимаю, что оно не настолько простое, чтобы его понять сходу.

Но сперва небольшое отступление. Строго говоря, тоталитаризм, авторитаризм, демократия и либерализм — это четыре типа социального устройства, сформированные вокруг противоречий отношений власти и общества. Эта модель достаточно строга, однако термины используются слишком широко, буквально на бытовом понятийном уровне, что, собственно и «размывает» строгость этой модели. А раз так — то применение этих определений и всей модели в целом за пределами области ее действия, естественно, резко ухудшает результат любого исследования, в том числе и попытки прогнозирования.

Все четыре типа отношений описывают разные модели отношений между социумом и властью, причем они не неизменны, а способны к взаимному проникновению. Не существует лабораторно чистой демократии или столь же кристального тоталитаризма. В реально демократических Соединенных Штатах или вполне демократической современной Японии прекрасно сосуществуют с демократией жесткие авторитарные и даже тоталитарные структуры — армия, полиция, спецслужбы, корпорации. В той же Японии преданность своей корпорации — вообще часть мировоззрения, так как японские дзайбацу (точнее, сегодняшние кэйрацу) — это прямое развитие кланово-феодального устройства общества, сохранившегося и по сей день. Если в Штатах проводятся тренинги по лоялизации персонала корпораций, то для японца они не нужны — он уже лоялизирован своему клану всем своим воспитанием, его не нужно мотивировать в идеологическом плане.

И в то же самое время даже в самом жестком тоталитарном обществе существуют вполне демократические методы если не принятия, то обсуждения решений. Любой врачебный консилиум немыслим без свободного изложения своего мнения, которое затем будет учтено при принятии окончательного решения лечащим врачом.

Но столь же допустимо вести речь об этих четырех типах устройства отношений «власть-общество», абстрагируясь от существующих в них частностей. В конце концов, идеального газа не существует, но законы состояния достаточно адекватно описывают отношения между ключевыми параметрами системы — давлением, объемом и температурой.

Рассматривать все четыре модели отношений я не буду, речь пойдет о том, в чем отличие между авторитарным и тоталитарными режимами.

Авторитарный режим существенно проще тоталитарного тем, что он «естественнен» с точки зрения биологической природы человека, как социального живого организма. Любая социальная организация любой группы всегда иерархична, так как в ней всегда существует необходимость разделения ответственности. Самый сильный становится главным не потому, что он самый умный или опытный (хотя это не исключено), а просто потому, что он может заставить исполнять свои решения. Соответственно, в любом коллективе (стае, прайде, племени) возникает и параллельный лидеру центр власти. Лидер, как правило — это всегда интуит, умеющий принимать текущие решения, он тактик. И всегда рядом с ним возникает стратег, который формирует общее направление действий лидера. Такая конструкция наиболее устойчива для иерархии.

Для военных структур эта конструкция представлена парой «командир — начальник штаба», где право решения за командиром, но выработкой этого решения занимается штаб. Есть и более древние структуры, отвечающие такому распределению ролей — семья. Женщина в семье — это стратег, она определяет и направляет действия мужа, но при этом право принятия решений остается за ним. Известная поговорка «за каждым успешным мужчиной стоит успешная женщина» не совсем точна, так как в этой паре важны оба элемента, и если у успешной женщины под рукой муж-дебил, то ничего она сделать не сможет. Правда, есть возможность сменить неподходящий инструмент на более пригодный для продвижения стратегии выживания и развития семьи. И наоборот — если мужчина не видит себя в том будущем, которое конструирует женщина, он точно так же может найти себе другого стратега. Это затратное мероприятие, а жизнь достаточно коротка, так что возможность развестись и искать себе новую пару появилась не так уж и давно. В древности отводилось время на одну попытку, неудачники отсеивались быстро.

В общем, авторитаризм биологически близок, привычен и традиционен. Он понятен на уровне бессознательного и поэтому достаточно устойчив. Но, как и любая система, он существует относительно устойчиво только в определенном диапазоне условий.

Как только мы слышим слово «система», мы немедленно должны вводить в оборот ключевое понятие «ресурс», в данном случае — ресурс устойчивости системы. То есть, способность ее возвращаться к устойчивому положению, затрачивая на это какой-то внутренний (реже — внешний) ресурс. Как только он исчерпывается или (что более часто встречается) его перестает хватать для возвращения системы в приемлемый диапазон условий, она входит в системный кризис — то есть, хроническую и неустранимую ситуацию дефицита ресурса.

Далее у системы есть два пути — проходить через некий катастрофический сюжет и трансформироваться в новую систему, для которой устойчивым становится новый диапазон условий, либо изыскивать дополнительный ресурс, «отключая» часть своих функций и перераспределяя высвободившийся ресурс на решение проблемы устойчивости. Второй путь бесперспективен, так как он лишь усугубляет проблему: система становится все менее адекватной (отключение функций — это, по сути, ее деградация, а значит — сжатие диапазона нормальной жизнедеятельности), но именно по этому пути авторитарные режимы всегда начинают свою борьбу за выживание. Авторитарный лидер к моменту вхождения системы в кризис практически всегда перестает заниматься развитием системы, пускает корни в руководящее кресло и единственной его стратегией становится удержание личной власти любой ценой. Поэтому, кстати, практически всегда авторитарный режим может трансформироваться в любом направлении только после физической смерти автократа или его отстранения от власти любым способом. Наверное, бывают исключения, но как правило, диктаторы цепляются за свою личную диктатуру до ее окончательного краха.

В общем, второй путь — это «классика жанра», но она всегда заканчивается катастрофой, причем в основном стихийной в условиях полного исчерпания не только ресурса устойчивости, но и отключения большинства важнейших функций системы. Что делает ее крах и неизбежным, и предельно разрушительным. Ливия — прекрасный пример. Вполне прогрессивный лидер страны Каддафи после первых лет двадцати своего правления (естественно, авторитарного) окончательно утратил возможности развивать страну и последние двадцать два года просто держал власть, загоняя страну в тяжелейший тупик. Катастрофа, в которую попала страна после его гибели, продолжается и по сей день.

Авторитарная диктатура, исчерпав свои возможности, может пройти трансформацию в сторону либерального общества, может — в сторону тоталитарного. Первый вариант — это Чили, Испания, Португалия, которые после смерти диктатора или его ухода от власти прошли через некоторый этап транзита, который и завершился переходом к либеральному устройству, которое нельзя назвать демократическим, но это принципиально иной тип отношений власти и общества, в котором власть резко ограничивается (по сравнению с авторитарной моделью) в своем функционале, немалая часть которого переходит в руки общественных структур — институционализированных или нет. 

Кстати, либеральное общество — штука весьма неоднозначная. Оно во многом является антиподом авторитарной модели, но не в лучшем смысле этого слова: если при авторитаризме баланс полномочий сильно смещен в сторону государства и власти, то в либеральном балансы переброшены в сторону общественных структур с их гипертрофированным приматом личной свободы. Для общества, еще вчера находящемся под авторитарным управлением, подобная резкая смена акцентов крайне небезопасна: диктат власти очень легко меняется на диктат общественных групп и их интересов. Именно в либеральном обществе можно очень быстро прийти к состоянию охлократии, когда всевозможные BLM, девиантные меньшинства и кампании типа MeToo буквально диктуют людям стандарты поведения и мышления. Что хуже — либеральная диктатура охлократии или государственная диктатура автократа — вопрос вкуса, но в Одессе давно дали ответ на этот вопрос: «Оба хуже». В Соединенных Штатах, где либеральные тенденции сегодня буквально насильственно внедряются в демократическую традицию, возникают очень жесткие конфликты и перекосы. Кстати, это может показаться странным, но США, где свобода является высшей ценностью, либерализм всегда был вторичен по отношению к традиционалистской демократической системе. И только в последние десятилетия кризис демократии в США привел к крайне нехарактерным девиациям в их общественном устройстве.

Уже поэтому либеральный рай и общество безбрежной свободы для нормального вменяемого человека — крайне сомнительный горизонт, к которому стоит стремиться. То, что замшелые автократы люто ненавидят либеральное общество, вопросов нет — за исключением стороны (власть или общество), в которую смещены балансы властных полномочий, разница между автократией и либерализмом во всём остальном выглядит не слишком существенной. Поэтому, кстати, и Чили, и Португалия, и Испания почти безболезненно перешли от авторитарных диктатур к либеральным режимам, но вот дальнейшее движение в сторону демократий стало для них крайне непростым процессом.

Есть пример Израиля, который при всех понятных издержках милитаризации двигался в сторону умеренно-демократического общества за вычетом той части, которая касалась вопросов текущей безопасности страны. Однако массовый исход евреев с территории Советского Союза, в большей своей части имеющих крайне смутное понятие о демократии, привел к существенному проседанию израильского общества, выходцы из СССР буквально заразили его агрессией, нетерпимостью и недоговороспособностью. Внутри общества на какое-то время возникли серьезные дисбалансы, и только второе поколение как-то, но начало врастать в специфическую израильскую демократию, при этом процесс ещё далеко не завершен.

Россия, кстати, в 92 году тоже захлебнулась свободой и была вполне классическим либерально-буржуазным государством (видимо, какого-то переходного типа), но к демократии пройти не смогла, хотя определенные движения в этом направлении и были сделаны. И, кстати, по примеру России видно, что обратный переход между либерализмом и авторитаризмом тоже возможен, и он тоже проходит относительно бесконфликтно, хотя авторитарный постлиберальный режим после того, как снова попадает в кризис, скорее всего, может идти в сторону тоталитаризма, но не обратно к либеральной модели. Либо вообще идти к полной деструкции, в случае, если переход к тоталитарной модели окажется нереализованным.

Надеюсь, в общих чертах специфические особенности авторитарного устройства системы «власть-общество» в этом описании мне удались. Здесь стоит отметить, что в целом автократии мало нуждаются в идеологическом оформлении — для них, скорее, характерна аполитичность, которую активно поощряет сама власть. Власть монополизирует политическую сферу, мало интересуясь всеми остальными, при этом любые попытки посягательства на ее монополию власти пресекаются крайне решительно и по возможности показательно-жестко.

Проблема очевидна: авторитарное государство замыкается на себя, образует замкнутую систему и очень быстро проедает свободное пространство решений, оставляя в конечном итоге единственную функцию — удержание власти. Логично, что авторитарный режим на первом этапе может (хотя и не всегда) демонстрировать управленческие успехи — как, к примеру, их демонстрировал режим Пиночета в Чили, причем российские либеральные деятели буквально с придыханием требовали применять чилийский опыт экономических реформ, поступая как известные туземцы с их не менее известным «карго-культом» - то есть, не вдаваясь в контекст и развитие этих реформ. Однако исчерпание управленческого ресурса наступает неизбежно просто в силу природы замкнутости авторитарной системы на автократа, причем неважно, является ли он персонифицированной фигурой или это некая коллективная хунта.

В момент перехода автократии к функционалу удержания власти, как единственной цели и задачи режима он переходит в неустойчивое положение и перед ним возникает уже указанные выше два возможных сценария — либо это проектная трансформация (в либеральный или тоталитарный режимы), либо изъятие ресурса из системы с последующей деградацией и неминуемой деструкцией.

Россия Путина сегодня пытается перейти к тоталитарному режиму, однако это весьма непростой переход, который не обязательно будет пройден до устойчивого положения. И если транзит (хотя в данном случае речь идет именно о фазовом переходе между двумя системами через проектную катастрофу) не удастся, катастрофа практически неминуема.

Почему это непросто? Потому что тоталитарный режим, хотя и имеет целый ряд совпадений с авторитарным (в первую очередь это, конечно, касается монополии режима на власть), но он принципиально отличен. Так же, как демократия совершенно отличается от либеральной модели отношений в системе «власть-общество» и это две абсолютно разных модели этой системы.

В чем отличие тоталитаризма от автократии? В его принципиальной идеологичности. Для тоталитарного режима невозможно создать новую систему отношений без идеологии, которая становится образом мысли и действий какой-то значительной или по крайней мере активной части общества. Задача режима — передать функционал поддержания устойчивости системы самому обществу. Что высвободит значительную часть административного ресурса, а значит — создаст устойчивое положение самого режима. Идеология здесь играет роль мотива, позволяющего на добровольной основе (и это есть ключевое отличие тоталитарного сознания от авторитарного) отказаться от личной свободы в пользу сохранения режима. Тоталитарные режимы в той или иной мере используют идеи корпоративизма, который при достижении ряда условий может необратимо пойти в сторону формирования фашистского государства в любой из имеющихся на сегодняшних дней версий.

Уже поэтому, кстати, вполне допустимыми могут быть предположения о трансформации российского режима в фашистский, хотя строго говоря, оснований для этого пока нет: поиск идеологии, которая может стать основой для российского фашизма, идёт, но у всех выдвигаемых версий такой идеологии с перспективами пока крайне туманно. Причина известна и, скорее всего, неустранима: генезис нынешнего режима исключает вообще идеологию как таковую. Не бывает идейных мафиози, их ценности носят всегда исключительно корыстный характер и вид, а идея — это всегда альтруизм. Нельзя торговать свободой или справедливостью, это не товар. Для уголовника же всё, что не имеет материальной ценности, является пустым звуком. Хуже может быть только корыстолюбивый служитель культа — но эту историю прекрасно описали в Библии еще две тысячи лет назад.

Здесь и возникает то, что в просторечье называется «засадой» - перейти к тоталитарному типу отношений с обществом для криминальных режимов становится непосильной задачей. Нет идеологии — не выполняется базовое требование перехода к тоталитаризму. Не удается перейти к тоталитаризму — автократия ускоренно деградирует, так как помимо системного кризиса, буквально вымывающего ее ресурс устойчивости, она еще тратит огромный ресурс на попытку фазового перехода к тоталитаризму. Мы видим на примере кремлевского режима, что последние несколько лет это отчетливо выражается в стремительном падении управленческих компетенций на всех уровнях. Дикие провалы во всех сферах управления, утрата проектного управления даже достаточно простыми по исполнению проектами и программами, сокращение уровней и горизонтов планирования, неспособность к опережающим действиям и переход к исключительно рефлексивному реагированию на любые вызовы — этот перечень можно продолжать.

Проблема здесь заключается в невозможности перехода к тоталитарному типу режима и невозможности оставаться в рамках авторитарной модели.

Сказанное означает лишь одно: у нынешнего режима в Кремле нет перспектив перехода к сколь-либо устойчивой модели. Он будет расходовать ресурс на удержание власти, однако уже сейчас Кремль находится в неустойчивом и нестабильном состоянии, которое будет только усиливаться. В реальности это означает сокращение диапазона условий, в котором он будет способен на осмысленное управление. Сокращение приводит к резкому уменьшению пространства решений. Оно, будем откровенны, и сегодня предельно детерминировано, но при достижении критического перечня условий его не будет совсем. А это переведет режим в качественно иное по сравнению даже с текущим состояние: оно будет отвечать всем условиям «переохлажденной жидкости», когда любой механический удар извне или первая же кристаллизация внутри приведет к лавинообразной катастрофе. Собственно, поэтому все авторитарные режимы, дошедшие в своем развитии (а точнее, деградации) до «точки», рушатся в считанные дни, а зачастую и в часы.

И в завершение. Из четырех базовых типов отношений «власть-общество» по своему функционалу, структуре, балансам и ресурсам на мой взгляд наиболее устойчивыми являются демократическая и тоталитарная модели. Любопытно, что советская фантастика, достаточно скупо описывая социальное устройство своих коммунистических утопий, во многом присваивала им тоталитарные черты с некоторой (иногда даже изрядной) примесью демократических структур, а вот авторитарные и либеральные модели в их описаниях уловить практически невозможно. Вполне возможно, что объяснение этому заключается в следующем: демократия и тоталитаризм наиболее сбалансированы по функционалу (то есть, структуре системы) и по ресурсам. Либеральная модель и авторитаризм, напротив, имеют очень несбалансированные структуры внутренних отношений, которые проедают ресурс системы, быстро ведя её к кризису и катастрофе.