Сергей Круглов, «Назад в СССР»

Новую книгу поэта и православного священника предваряет предисловие писательницы и протестантки, предлагающее для историософского метода Круглова вполне однозначную интерпретацию: «Круглов не позволяет читателю диссоциироваться с прошлым, как это принято нередко делать сейчас, — он, напротив, использует милосердие как инструмент, устанавливающий своего рода "болевое равенство" между отжившими и живущими, погибшими и убившими, выжившими и недожившими». Кажется, что ничего подобного, никакого равенства между погибшими и убившими, в книге нет, а есть ровно обратное. Круглов начинает со стихотворения «ой неси ты меня двуглавый орёл...» — о том, что решившемуся покинуть матушку Русь не сносить головы, но лишь при повторном чтении осознаёшь, что это за птица подрядилась унести Иванушку подальше от матушки Руси. Родина — это сила, от которой невозможно улизнуть, и нацелена она на уничтожение всякого, кто к ней причастен: «ваша родина-мать пришла / вам отчима привела // взыдет нов хозяин налегке / с обоюдоострым в руке / сварит вас козлят в горючем моём молоке». А простой насельник этой самой родины, когда ему напоминают о прошлом, про «урочище Сандармох / урочище Куропаты», про то, что «в каждом во саду ли / в огороде // у каждого из нас с тобой // лес, в котором похоронено прошлое», — отвечает: «это всё кроты, понимаешь / вредители / все эти кроты»: не хочет ни милосердия, ни равенства, максимум, как потомки репрессированных (в другом стихотворении), хочет «Жёлтыми чернилами протокольного гноя / Писать жития новомучеников», а скорее — как маляры (из третьего стихотворения), красить могилы пророков (расстрелянных) и повторять: «спасибо деду / за победу, / а бабуле — / за меткие пули! / благодаря им, мы / ещё надолго обеспечены / фронтом работ». Когда же Церковь (не сущая, натурально, а должная) ко своим верующим обращается с призывом сообща разгребать говно (употреблено ровно это слово), то не остаётся вокруг неё, Матушки, ни единой живой души (заодно и переход от язычества к христианству, с известным летописным эпизодом бросания в реку идола Перуна, внезапно интерпретируется как предательство, вызванное нежеланием служения: «шибко ты тяжолый»). Все «жадно всматриваются в Россию», призывают: «Не остави меня, мать традиция», и при этом «хрустальный, сияющий паче солнца, / Горний Иерусалим — никому не нужен / (Пархатая утопия! Ещё не хватало)». Потому, неизменно меряя отчизну и её обитателей самой полной мерой — библейской (но и фольклорной тоже, особенно в начале книги, поскольку фольклор, как и Библия, не про компромиссы, а про архетипы), поэт неизбежно снова и снова возвращается к тому, что месту сему быть пусту: «Ты, русский немтырь, — / Нет человека вокруг тебя, / Не к кому Слову прийти» (см. также целиком стихотворение «Летопись года от конца света такого-то» — про то, как «Москва в пламенах там, / Вавилон-блудница, / Сидит на вые / Руси-нежилицы»). Отдельные исторические эпизоды — по большей части достаточно свежие, не только и не столько 1937-й, но и акция «Возвращение имён», околоковидная и антимигрантская истерия, статус иностранного агента и фонд Евгения Ройзмана «Город без наркотиков», — фигурируют в книге как иллюстративные примеры, неизменно возводимые к архетипическим основаниям. Ради того, чтобы не заканчивать на этом и куда-то вывести, Круглов ставит в конце книги старое, 2005 года, и сравнительное благостное стихотворение «Россия перед Вторым пришествием», а за ним ещё более древнее, 1996 года, «Русская сказка», с финальным «небо любит нас», но трудно себе представить, что эта попятная многих устроит. Добавлю, что о многом в книге говорит сам язык — не просто, как всегда у Круглова, обильный церковнославянизмами, жёстко сталкивающимися с современным предметным рядом, но сплошь и рядом ломаемый через колено («сапожной шилою проткнул», «сучёное льно», «будто мачеха падчерку спасла» — впрочем, последнее может быть украинизмом и намекать на то, что речь идёт о Голодоморе). Первая версия сборника была выпущена в России в самиздате; для заграничного издания автор снял одно наиболее резкое стихотворение, но общий настрой книги, разумеется, не изменился.

Блажен, кто схватит / лежащих в мавзолеях идолов твоих / и разобьёт о камень! // И нас вместе с ними — младенцев плена, давно / ставших стариками.

Не могут же в этой огромной стране / Всех посадить! кто-то / В этот миг на свободе. Пусть только это / Буду не я.