Сергей Бодрунов
Сергей Бодрунов — российский экономист, директор ИНИР им. С. Ю. Витте, президент Вольного экономического общества России и президент Международного союза экономистов. На официальных ресурсах именно он подается как главный автор и главный публичный носитель теории «ноономики».
Если без церемоний, «ноономика» у него — это большая цивилизационная схема: технологическая революция, рост роли знания, ослабление классических товарно-денежных и трудовых форм, а в перспективе — переход к устройству, где удовлетворение потребностей все меньше регулируется рынком в привычном смысле. На официальном сайте проекта прямо сказано, что речь идет о «качественно новой системе отношений», рождающейся из изменений в экономике, управлении, ценностях и культуре.
Теперь к вопросу про «карманный проект». В одном смысле — да, это сильно персоналистская конструкция. Сайт noonomy.ru целиком выстроен вокруг его книг, его биографии и его трактовки темы; ИНИР ведет отдельный альманах «Ноономика и ноообщество», а значительная часть лекций, конкурсов и конгрессов строится вокруг Бодрунова как центральной фигуры.
Публично видна целая институциональная обвязка — ИНИР, ВЭО России, университетские площадки, международные партнерские мероприятия, издательские проекты, конкурсы и конгрессы.
Бодрунов — не маргинальный одиночка, а институционально встроенный экономист с сетью площадок вокруг себя. Ноономика — в большой степени его авторский бренд, который поддерживается через ВЭО, ИНИР, партнерские вузы, издательские и форумные форматы. Публично видно, что деньги и ресурсы идут из НКО-инфраструктуры, заказных экспертных работ и партнерских площадок. Чего не видно публично в достаточной степени — это прозрачного отдельного бюджета именно «проекта ноономики» и ясной сметы: кто сколько дает именно на продвижение этой теории.
По открытым данным, Бодрунов — не только академический персонаж, но и человек с длинной деловой биографией и собственными активами. Его официальная биография на сайте ВЭО прямо говорит об участии в менеджменте коммерческих компаний, инвестициях в PayCash и «Яндекс.Деньги», а также о том, что его основным активом является созданная им в 2006 году Санкт-Петербургская инвестиционная компания (СПИК), где «сконцентрированы его активы».
То есть ответ на твой вопрос в лоб: да, он из бизнеса тоже. Причем не в смысле «когда-то консультировал», а в смысле управленца и инвестора. В деловой биографии ему приписываются посты гендиректора АО «Пирометр», затем руководящие позиции в авиапромышленных структурах, включая корпорацию «Аэрокосмическое оборудование», а позже — развитие собственного инвестиционного контура и девелоперского бизнеса.
По масштабу капитала это тоже не мелкий уровень. В карточке «Кто есть кто» от Делового Петербурга указано, что он входил в «Рейтинг миллиардеров ДП» и в 2024 году занимал 106 место с оценкой состояния 7,84 млрд рублей; основным активом названа СПИК. В 2021 году ДП также писал, что Бодрунов получил прямой контроль над Санкт-Петербургским банком инвестиций, причем почти половина капитала банка принадлежала ему напрямую, а контрольный пакет — через СПИК.
Так что формула «у него нет своего крупного частного дохода» была бы неверной. Более точная формула такая: у него есть собственный крупный бизнесовый капитал регионального уровня, связанный с промышленными активами, недвижимостью, финансами и инвестициями. Это видно и по официальным биографиям, и по деловой прессе.
публичных данных, которые я проверил, он уверенно выглядит как богатый бизнесмен и рублевый миллиардер петербургского масштаба, но я не нашел столь же надежного подтверждения, что он относится к федеральному форбсовскому слою долларовых олигархов. Зато видно другое: его траектория проходит через тесное переплетение бизнеса, промышленной политики и окологосударственных институтов — например, он руководил крупным авиапромышленным холдингом с контрольным пакетом государства и позже занимал пост главы комитета экономического развития Петербурга.
Если совсем грубо, ноономику продвигает не “бедный учёный”, а обеспеченный предприниматель-идеолог с собственной институциональной машиной. Это уже важная материалистическая поправка к образу проекта.
Если читать Бодрунова материалистически, то в его ноономике довольно ясно просвечивает позиция просвещённого индустриального капиталиста / технократического модернизатора, а не позиция коммунистического проекта снизу. Это не ругательство, а описание социальной точки зрения. У него есть собственный инвестиционный контур через СПИК, активы в промышленности, недвижимости и финансах, а также плотная связка с ВЭО, ИНИР и союзами промышленников. Это и задаёт оптику: как сохранить управляемость общества в эпоху технологического перелома, не сводясь к неолиберализму, но и не переходя к политике классового разрыва.
Главный мотор истории у него — технологическая революция, рост знания и изменение материального базиса производства. В его собственной формулировке именно технологические сдвиги ведут к изменениям в содержании человеческой деятельности, социальной структуре и в перспективе — к переходу от экономики к «ноономике» как неэкономическому способу удовлетворения разумных потребностей. То есть центр тяжести у него смещён от борьбы классов и отношений власти к эволюции производительных сил. Для марксиста это очень показательно: противоречие капитализма здесь читается прежде всего как несоответствие старых институтов новой технико-знаниевой базе, а не как антагонизм капитала и труда.
Отсюда и его решение вопроса о собственности. Он пишет не о политической экспроприации капитала и не о рабочем контроле, а о «диффузии собственности»: акционерность, совместное пользование, каршеринг, коворкинг, уход от владения к доступу. Более того, в качестве признаков сдвига он прямо приводит рост шеринговой экономики и интерес бизнеса к этим моделям. Это очень характерно: реальное противоречие между капиталом и трудом переводится в язык постепенного размывания собственности через новые формы пользования. Но с марксистской точки зрения платформенный доступ без контроля над инфраструктурой вполне совместим с усилением капитала, а не с его снятием. Иными словами, у него «уход от собственности» легко совпадает с миром, где ты ничего не владеешь, а крупные системы владеют всем.
Ещё важнее, кто у него является субъектом перехода. У Бодрунова это не организованный класс, не политическое движение наёмных работников и не революционный разрыв, а скорее разумная цивилизационная коррекция: технологическое развитие, культурный сдвиг, стратегическое планирование, рост «разумных» потребностей, социализация общества. В рецензии Александра Бузгалина прямо отмечено, что многие левые критиковали Бодрунова за недостаток радикализма и нежелание призывать к революции; там же сказано, что для этих марксистов путь в будущее — это пространство социально-экономической и политической борьбы, а не просто эволюция, подпёртая прогрессом технологий.
С другой стороны, не стоит отмахиваться от него как от пустой идеологии. У него есть реальная сильная сторона: он, в отличие от банального либерального мейнстрима, признаёт, что неолиберальный рынок не решает проблему цивилизационного кризиса, что нужен горизонт долгого развития, промышленная политика, планирование, культурное измерение и переосмысление целей производства. Даже симпатизирующие ему обзоры подчёркивают его критику рыночного фундаментализма и финансовизации. Поэтому ноономика цепляет: она предлагает элитам и части левой академии язык «после рынка», не требуя сразу жёсткого ответа на вопрос о власти.
Но именно здесь и проходит главная критическая линия. Ноономика удобна как идеология технократического примирения. Она говорит: капитализм исторически выдыхается; технологии сами подталкивают нас к более разумному устройству; собственность постепенно размывается; нужно больше культуры, планирования и гуманизма. Это очень комфортная схема для богатого промышленника-интеллектуала, потому что она позволяет критиковать неолиберализм, не ставя в центр вопрос: кто владеет платформами, дата-центрами, патентами, роботизированными мощностями и государством как аппаратом принуждения? Этот вывод — уже моя интерпретация, но она прямо опирается на его собственный акцент на технологическом драйвере, «диффузии собственности» и эволюционном переходе.
Если перевести это на ноомарксистский язык, то Бодрунова полезно не отвергать целиком, а разбирать на составные части. У него стоит взять серьёзность по отношению к когнитивной революции, к знанию как производительной силе, к кризису товарной формы в условиях автоматизации, к необходимости долгого горизонта и к критике неолиберального рынка. Но отбросить стоит три вещи: технодетерминизм, надежду на мягкое саморастворение собственности и замещение политики нравственным «разумом». Без вопроса о классовом контроле над когнитивной инфраструктурой ноономика легко превращается в утопию хороших менеджеров при плохой материальной базе.
Если совсем коротко: Бодрунов — это не коммунист будущего, а идеолог просвещённого постнеолиберального индустриализма. Он чувствует, что старый капитализм трещит, но пытается провести человечество через этот кризис без центральности классовой конфронтации. Для ноомарксизма это интересный симптом эпохи, но не готовое решение.