Середина осени

Да не пребудет храм твой в запустении, да не угаснут благовония, что возжены были именем твоим, да не канут в небытие молитвы тех, кто верен тебе.

Титул, вырезанный у подножия статуи, когда-то они делили на двоих.

Божество Войны – защитник Юга.

Там, где восходило солнце, вспыхивали лучеподобные стрелы. Там, где оно отходило ко сну, лунным серпом рассекала сумрак чжаньмадао.

Людям нравится солнце – и, конечно, людям нравится солнцеликий бог. И здесь, в этом бесконечном дурном сне, давно ставшем явью, они отказались от бога сумрачного – отказали ему в самом праве на существование.

Но до него всё ещё доносятся отголоски молитв.

Люди просят у Наньяна защиты, силы, опоры. Просят о здоровых детях: о сильных сыновьях и крепких дочерях. Просят об удаче на охоте, о том, чтобы удар всегда бил в цель, никогда – мимо. Приносят подношения: фрукты, оружие и золото.

И даже не смотрят на тень, поселившуюся в этом храме несколько лун назад. Безголосую тень того, кто тоже был когда-то божеством и берёг их сон, их дома, их детей.

Фу Яо смотрит, как очередная верующая преклоняет колени. Ему горько и пусто. Цикл вернулся к началу: он – слуга чужого всемогущества, тщетно ищущий хоть призрачный шанс на то, что отсюда, с самых низов, можно выкарабкаться.

Он отказался от истинного имени так же, как мир отказал ему в имени божественном. Так же, как мир отказал ему в памяти о том, что был когда-то на свете даже не бог – человек, которого звали Му Цин. Так же, как мир отказал ему в голосе – в словах, извечно бывших его доспехом и оружием.

Он отказался от всего, в чём ему не успел ещё отказать этот новый, чуждый мир, и остался один на один с оболочкой, не нужной даже ему самому. К чему это безнадежное существование? К чему возможность "быть", когда он уже не способен "стать"? Тело двойника немощно – кукла может вместить, но никогда не сумеет создать. Какой бы путь самосовершенствования он ни решил начать, толку будет что от яблони в озере...

Яблочная сладость растекается в воздухе. Верующая возлагает на постамент наполненную доверху корзину и молит о том, чтобы её сын вернулся с границы живым и здоровым.

Фу Яо передёргивает плечами, заметив солнечную вспышку по другую сторону залы, и возвращается к метению пола. Разве в канун новолуния, когда мешаются явь и морок, божество не должно быть где-то не тут?

Но тёплый порыв ерошит его волосы и касается щеки ощущением знойного лета.

А за стенами – багряная осень.

Наверно, так же, как Фу Яо привык к своему новому образу существования, Наньян привык к его присутствию; привык к задумчивому строгому взгляду (почти всегда – мимо), к костной остроте-ощеренности движений, к молчанию, вынужденному и многоречивому. Привык к попыткам увернуться – привык к тому, что остаётся рядом и встречает его здесь всякий раз.

Солнечно-тёплая ладонь ложится на плечо. Фу Яо не поднимает глаз.

Божественное сияние слепит. Обида и горечь погружают сиятельный облик во тьму.

— Ты бы хотел увидеть озарённое тысячами фонарей небо сверху? — так просто спрашивает Наньян.

Слишком просто. Фу Яо хмурится – не понимает сразу. Вспоминает: небо, тысячи фонарей, стремящихся ввысь...

...небожители, пир, торжество – взирающие сверху.

Вскинув голову, он видит товарищески-лукавую улыбку. Наньяну нравится эта идея. Наньяну нравится его власть даровать эту идею. Наньяну нравится одаривать тех, кого он посчитал верными.

Фэн Синь, всегда такой наивно-решительный, навеки останется немного романтиком.

Фу Яо кажется, что он сейчас задохнётся. Память душит.

Я был там, придурок. Я видел это. Я был тем, в честь кого запускали фонари в небо, я был тем, кому доверяли свою веру, жизнь, судьбу, я был тем, кто сидел с тобой за одним столом как равный, я был тем, с кем ты спорил и соревновался, я был рядом с тобой, я был тем, кого ты узнавал по самым идиотским деталям, я был тем, кого ты знал по настоящему имени!..

Но теперь я здесь, и ты меня не знаешь. Ты не знал меня и тогда, но теперь – теперь это незнание абсолютно. Потому что знать тебе больше некого. Потому что я теперь – никто. И таким нет пути в Столицу.

Прежде, чем он успевает отказаться, Фэн Синь вдруг склоняется к его уху, как будто хоть кто-то в его-то храме может их подслушать, и детски-громко шепчет... что-то шепчет – про то, что защитит, про то, что не заметят, про то, что это кажется ему правильным.

Горячие губы то и дело касаются кожи, а ещё от него пахнет лесом, солнцем, небом, прошлым, правдой, и от этого кружится голова и растекаются мысли.

Фу Яо не знает, когда это с ними случилось. И не знает, как это произошло, и зачем, и насколько опасно... Знает только, что правильного в этом нет и не будет.

Но солнечно-тёплая ладонь сжимает его плечо не принуждением, а обещанием рассвета, и Фэн Синь улыбается ему памятью и надеждой, как улыбался когда-то давно в том Сяньлэ, где существовали они трое, а не только Принц и его Защитник, и кто-то внутри ворочается и смотрит на это устало и тоскующе – кто-то, кого звали Му Цином в мире, где он ещё существовал.

— Они не посмеют тебя оскорбить, — обещает Фэн Синь, и в этом так много смертной наивности, что Фу Яо закатывает глаза.

Ты же Бог Войны, что за сказки городишь? Тебе ли не знать, как насмешливы Небеса?

Внутри так гулко сжимается-разжимается-сокращается муциново сердце. И так густо пахнет яблоками вокруг.

Когда двери храма закрываются за спиной той верующей, чью молитву слышали они оба, Наньян отпускает божественное и становится человеком: тяжелеет рука на плече, обрётшая смертную плоть, и запах живого тела оказывается настолько крепким, что Фу Яо чихает.

Фэн Синь не позволяет себе лишнего – всего лишь протягивает руку дальше, приобняв за плечи, и прижимается к его лбу своим в зверино-честном выражении привязанности.

Глупое муциново сердце колотится в груди.

Фэн Синь знает, что ему откажут, и всё равно улыбается глазами в глаза.

Фу Яо вздыхает (сердце яростно бьётся у горла). Качает головой.

Я не пойду с тобой.

Бледные смертные пальцы оправляют смявшийся край генеральского плаща.

Я пошёл бы с тобой на край мира и дальше, но не смей звать меня туда, откуда меня этот чёртов мир вышвырнул.

Фэн Синь никогда не умел понимать по глазам, но почему-то по этому касанию понимает достаточно.

В его взгляде мелькает узнавание кого-то, кого он никогда не знал.

Фу Яо не знает, когда это с ними случилось, но когда Фэн Синь смеётся, признавая поражение, ему становится тепло и спокойно, а мир вокруг вдруг на доли секунд кажется Домом.