«Сердечный Валентин»

«Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя – одно»

Эмили Бронте «Грозовой перевал»

Он был вынужден живо собрать свои вещи, не особо заботясь о порядке и аккуратности. Уехать на другой континент, чтобы предотвратить бесконечный поток мыслей в голове. Царивший внутри хаос перекрывал воздух в лёгких. Руки так дрожали, что не могли удержать легкий чемодан, а вставить бронзовый ключ в замочную скважину стало пыткой.

Уилл мог лишь тихо сглатывать подступивший к горлу комок и давиться собственной жалостью и бездействием. Он почти смог, палец замер на истертой со временем цифре девять, но нажать так и не осмелился. Слабость или резко появившиеся эмпатия к человеку, который заслужил быть погребенным заживо в отдалённой могиле на краю планеты, явилась оглушительным выстрелом. Дальше в сознание все размылось безобразными густыми кляксами, словно кто-то капнул чернилами на свежую бумагу. Размазал, жирный след остался некрасивым пятном, напоминая хозяину о рассеянности.

Уилл чувствовал себя точно так же. Ему с трудом далось принять тот факт, что любой, даже незначительный минус, он стирал с подкорки хрупко выстроенного мира. Убивая последнюю надежду выпутаться из острых, как лезвие, лоз.

Страшнее было принять тот факт, что он закрывал глаза на большую часть происшествий. Часто, по ночам, когда небосвод опускался темным полотном на жилище, и тени выбирались наружу из мелких трещин, Уилл слышал щелчок. Будто кто-то просто тронул выключатель. Нечаянно задел рукой. Но этих звуков, маленьких моментов, которые вскоре слились в липкую паутину, было не пересчитать. Все они настолько въелись в память Уилла, что было мерзко думать о происшествиях, о заголовках газет, которые он читал по утрам, сидя за чашкой крепкого кофе, на продуваемой со всех сторон, веранде.

Запах белых лилий. Слишком резкий для постоянного использования. Так пахла гостиная после, в любое время суток, а в особенности ночью.

Изначально, Уилл списал это на свою больную фантазию, которая, устав от монотонных будней выдумывала ужасающие картинки, дабы напомнить, что место для страха осталось и вот оно, просачивается сквозь тонкую ткань понимания. Бредовые мысли, аляпистый силуэт демона, танцующего за окном, крики людей, подобно крику чаек — все это кусок чего-то несостоявшегося, глупого, детского. На этом не стоит заострять внимания, совершенно нет дела до того, что посещает твою голову в безмолвную тьму.

***

Уилл ошибся. Ошибся так сильно, что было противно находится с самим собой наедине, смотреть в зеркало на эти уродливые глаза, на посиневшую от ужаса кожу. Он осознавал, что его совесть грязна, что она будет гнить в котле собственного раскаяния, словно увядший цветок в период холодов.

За полгода Уилл успел только прийти в себя. Новое место жительства. Старая жизнь, от которой он сбежал, как умалишенный, оставила его в покое. Никаких вестей, новости, которые он с беспокойством оглядывал каждый вечер, дрожа всем телом, пустовали. Он замел все следы, когда обнаружил пустую постель, смятые кучки вещей в углу, судорожно раскрытие шкафчики и отсутствие всяких документов. Полиция, тщетно ищущая доказательств, перерывшая весь несчастный Балтимор, утопленный в руках алой жидкости, сейчас могла только разводить руками. Он был близко или они стояли на месте? Он был в этом месте, когда женщину нашли подвешенной за лопатки в одном из заброшенных складских помещений? Что он вообще чувствует?

Уиллу повезло сбежать из дома до нахождения последней жертвы убийцы. О ней он прочитал позже, когда оказался на другом материке. Полиция, узнав о резкой пропаже, затрепетала, но, как и в прошлый раз, зашла в тупик. Его похитили?

Жить под одной крышей, спать на одной кровати, делить с ним невзгоды и радости, а потом разбить свое сердце на мириады крошечных осколков. Уилл даже не был уверен в том, что всё это не выдумка. Точнее ему хотелось верить в более сладкую и благоприятную ложь, все больше запутываясь в длинных пальцах маньяка, прерывая последний здравый смысл, от которого осталось предательски мало.

Он чувствовал, что с каждым новым днем, с каждым бездумно прожитым часом, его жизнь сокращалась. Приближалась к чему-то неизвестному, но совершенно неудивительному. Будто что-то тянуло его обратно, туда, где стены слышали все крики, а половицы просели от массы человеческих тел. Именно в эту вереницу постоянно вранья и тревоги, когда Уилл загнал себя в угол и томился там. Наблюдал. И почему только он, человек высоких принципов и склонный к эмпатии, с безразличием смотрел на стекающую со стола кровь, капельки, которые, будто в замедленной съемке, пачкали рукава его пиджака. Зачем он тогда взял его с собой, а не сжег еще тогда, когда шагнул на сторону зла, ибо это улика?

Дело в простых воспоминаниях. В том, что вплетено в его голову. Уилл не представлял как можно до конца избавиться от прошлого, такого манящего, заставляющего кровь в венах бурлить горячим огнем, пускай оно и перечеркнуло смысл всей жизни.

***

На часах давно за полночь. Старый венецианский храм, закрытый на ремонт, встретил Уилла огромными деревянными дверьми, наглухо запертыми. Он надавил на них, те издали протяжный стон, похожий на стенание тысячи мучеников. Внутри пустота, холодящая внутренности, пыль резко взметнулась в воздухе, а неприятный запах ладана ударил в нос. Облезлая штукатурка. Из узких витражных окошек пробивалась струя блеклого лунного света, окрасив каменный пол темно-синим и изумрудным оттенком. Под самым куполом плоские лики святых, впившиеся своими бесчувственными глазами в новоприбывшего, точно копья. Они знали, что под сводом крыши, освещенной рукой Благодетеля, сотворили зло, непостижимый грех. Рядом с алтарем, на сделанном из досок, мольберте, стояло вырезанное из непонятной субстанции, тело. Резкие, огрубевшие линии, еле заметные швы из красной нити и все это безумие походило на творение Виктора Франкенштейна. Уродливо, безобразно, но так изящно и необычно, что сердце Уилла на секунду застыло. Удар вышел таким гулким, что колени невольно подкосились. Он стоял напротив самого романтичного и одновременно самого пугающего подарка за всю жизнь. Это была не грубая поделка, а модель, идеально повторяющая анатомию человека, с желудочками и предсердиями. Швы из красного шелка имитировали сосуды с хирургической точностью. На полу, рядом, было выведено коричневой тушью: «С днем рождения».

Лилии. Тот самый, въевшийся в кожу, запах. Запах скорой смерти.

Это было их сердце. Воссозданное из кучи заплаток и лоскутков, сшитое воедино дорогими нитями и имеющее отвратительный вид. Он подарил ему часть своего сердца, какое никогда не смел разделять на половины. Он совершил преступление, связав это с трагически-романтичным смыслом, ведь знал, что Уилл никогда не посмеет выдать его секрет. Он хотел удивить его, вселить под кожу страх.

— Молодой человек, успокойтесь! Что вы делали в церкви посреди ночи? Вы в курсе, что она закрыта на ремонт? — голос из динамика звучал до боли спокойно.

— Да...да, я в курсе! Какая разница, что я там делал? Я говорю: я нашел там сердце! — конечно же Уилл знал зачем, понесся, чуть ли не сломя голову в церковь на другом конце города. Уилл знал, что он нашел его. Чувствовал каждой частицей души, что он совсем рядом, в паре шагов.

— Повторите еще раз, из чего оно сделано?

— Из кожи. Из человеческой кожи! — голос сорвался на крик.

Утром Уилла вызвали как свидетеля, но у него не получилось связать и двух слов, ибо рядом с детективом, в черном плаще, сложив руки за спиной, стоял тот, кто преподнес этот подарок. Но сказать полиции о том, что потенциальный виновник стоит прямо за их спинами — не мог. Впился взглядом в него, надеясь на недосып и то, что он лишь искра уставшего рассудка, фантом, рожденный из комка страха.

— Говорите...на полу было...? — вопрос, слетевший с уст работника, отозвался пустотой в голове. — Вы меня слушаете? Этот кто-то, эм, ваш фанат?

Фанат до мозга костей.

— Ладно, ужасное зрелище, и вправду, поговорим с вами завтра.

Он подошел к нему, схватил за плечо, так, будто намеревался сломать кости.

— И для чего эта пустая трата времени, Господи! Звонить в полицию, чтобы молчать? Ну ты, безусловно, отвел от себя подозрения.

— Я же ничего не оставил, — Уилл понятия не имел что он, чувствовал в тот момент. Обиду или гнев? А может дикий, почти животный приступ любви, смешанный с желанием раскромсать тело человека на куски.

— Тебя было слишком легко найти. После отъезда, ты начал выкладывать в небольшом журнале якобы “истории” о страшном маньяке. Очень похоже на мой случай, не думаешь? Уилл, это было глупо. Выставлять напоказ то, что никогда не должно всплыть на поверхность.

Уилл делал это специально. Оставлял следы, чтобы он, то есть Майкл, мог найти его, неважно, где бы тот находился. Играл в сложную, витиеватую игру, в надежде, что ему удастся отыскать его. Ему нравилось бегать от того, кто знает его местоположение, следит через малоизвестный журнал. Это затягивало Уилла в игру, в самого Майка, который просто дал ему время для отдыха.

— Какие подозрения?

— Ты же все прекрасно знаешь. Не вижу смысла думать, что ты не являешься соучастником за скрытие важной информации. Мы в одном котле, Уилл. Валентинка от самого чистого сердца, из отобранных мной людей, специально для такого предателя, как ты. Твоя попытка сбежать лишь сгустила бульон. Надеюсь, тебе понравилось. Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы провернуть это дело, — долгая, вязкая пауза. — Я знал, где ты, Уилл. Странно полагать, мол, я никогда не отыщу тебя.

— То есть валентинка — твое проявление любви?

— Самой чистой и настоящей.

Валентинка из плоти и крови. Валентинка, ради которой пришлось устранить кучу ни в чем неповинных людей, смешать с землей, а кожу безжалостно сорвать. Все это лишь глупый знак внимания, на который Уилл повелся. Жить без любви тяжело, а без того, кто творит любовь собственными пальцами — еще сложнее. Пойти вслед за ним стало возвращением в порочный круг. Снова слиться воедино, как сиамские близнецы. Стать теми, о ком, в лучшем случае, будут слагать легенды. Безжалостные, кровавые мифы, как два человека объединились, чтобы на теле каждого вывести одно простое слово, знакомое с детства. «Любовь».