Сердце колдуна (мифябрь)

Дилюк впервые повстречал Кэйю, у них были совсем другие роли.

Дилюк – сын зажиточной семьи с долгой историей и высоким статусом, прятался за отцом, схватившись за его штанину.

И смуглый мальчик-оборванец – грязный, голодный и брошенный собственным табором, но с живым решительным взглядом синего неба в одном глазу, потому что второй ужасно гноился под отросшими слипшимися космами.

И отец приютил этого мальчишку, что преградил путь их карете.

Мальчишка, что стал слугой, ответственным за охотничьих собак.

Кэйа, которого Дилюк однажды уличил в безделии, но не рассказал отцу, потому что за тунеядца вступились остальные слуги – даже грозная кухарка, которую Дилюк побаивался.

Кэйа, который всегда выходил сухим из воды.

Псарь, которого любили собаки, и который стал лучшим другом для Дилюка. Гораздо лучше таких же знатных мальчишек, как он сам.

Кэйа был интересным мальчишкой, рассказывающим про небо степи, где останавливался его табор, туманные рассветы, купания в холодном озере, резвые танцы в сумерках – о свободе.

И Дилюку слишком понравилось это слово, описание и песни о свободе, которые Кэйа не умел петь, но искренне старался, с душой. Потому оно и звучало так, что хотелось слушать. Несравнимо с заучиванием нот на его уроках с репетитором.

Тогда было первое обещание:

“Я вырасту, накоплю достаточно денег, выкуплю себя и буду свободным бродячим музыкантом”, — Кэйа звучал мечтательно, смотря в тёмное звёздное небо своим пронзительным глубоким взглядом одного глаза.

“Ты возьмёшь меня с собой?” — а Дилюк сбежал из своей комнаты в ночной рубахе, впервые увалился в сноп сена и не спал так поздно. 

“Возьму, молодой господин!” — и Кэйа улыбался так красиво, что у Дилюка перехватило дыхание, как не перехватывало перед барышнями других таких же зажиточных семей с долгими историями.

С той случайной ночи, когда Дилюк ослушался, оступился и послушал тунеядца под окном своей комнаты, всё кардинально поменялось.

Дилюк ни на шаг не отходил от псаря, если у него выдавалась свободная минутка.

Одно обещание перетекало в другое, дополняло предыдущее, их становилось больше и больше, контекст каждого был серьёзнее и серьёзнее, пока не случился решающий поворот – в будущем важная ошибка.

Дилюк подарил ему серьги.

Самые простые, купленные на свои деньги; такие, чтобы не бросались в глаза и не намекали на дарителя – не обременяли. 

Протянул их в сжатой ладони во время весеннего праздника, посреди танцев и веселья, но в полях, где никакая душа не смогла бы их прервать.

И Кэйа принял их, продел в почти заросшие проколы, признал чувства влюблённого подростка.

Это было необычным: пока юноши вокруг ухаживали за знатными девицами, с которыми были призваны обручиться в будущем, Дилюк был с Кэйей на равных, мечтал и строил планы, как они сбегут вместе под покровом ночи и их будущее будет состоять из вольной жизни на свободе.

Дилюк горел этим, искренне верил и краснел под поцелуями в щёки, в губы, под неловкими касаниями такого же неопытного юнца – влюблённый и восхищённый до ужаса.

Но ни одному обещанию не суждено было сбыться.

Ни путешествия под холодным воздухом ночи и небосводом звёзд, ни песни о свободе и любви, ни вместе и до конца, как брак, как семья – ничего из этого не ждало их.

Дилюк все свои обещания в любви нарушил, сам того не желая.

Жизнь распределила их надежды на своё усмотрение.

Дилюка настигла участь наследника – внезапная и скоропостижная смерть отца.

И с этой смертью, как ушат холодного липкого киселя, на него свалилась обязанность разбираться с последствиями.

Восстановить род с колен, укрепить связи через брак и обзавестись детьми – таковы были его задачи. 

Но Дилюк, будучи восемнадцатилетним юнцом, эти миссии провалил с треском, сбежал от ответственности, дабы отомстить за смерть отца виновным. 

И в итоге всё кануло в лету. 

Обрушилось прямо на его глазах. 

В момент, когда Дилюк пришёл в себя – его руки по локоть были в крови, будущее загублено, а перед ним склонялась старушка, перекрывая свет лунных лучей. 

Она улыбалась ему хитро, с нехорошим намёком и прошептала почти в самое ухо своими сиреневыми потрескавшимися губами:

— Тебе быть колдуном. 

Дилюк смотрел на неё с лежачего положения, а старуха смотрела на него в ответ вмиг помолодевшим ликом в тонкой костлявой фигуре. 

— Твоя мать точно была ведьмой, — и её мерзкая улыбка старушки исказилась в едкую ухмылку. 

Тогда Дилюк понял, что мстил не тем людям.

Что его вина гораздо больше, чем он себе предполагал, что он теперь обязан выплатить этот долг перед отцом, перед матушкой и перед Кэйей тоже.

Перед Кэйей он был виноват сильнее, чем перед кем-либо ещё.

И исправить свою вину, хотя бы выполнить долг, который он был обязан нести – Дилюк не мог. 

Когда его вина состояла из незнания юнца, он знал, что должен был отомстить, потому что за кровь платили кровью. 

Когда его вина состояла в том, сколько сил он забрал у своей могущественной матушки, он знал, что должен был продолжить её дело.

Но когда вина стискивала сердце предательством возлюбленного, свободу которого он забрал, не выполнив ни одного данного им обещания, Дилюк терялся. 

Потому что умереть Дилюк не мог – у него не было права на это. 

Но ответить по счетам за то, что столкнул в пропасть, лишив будущего и не дав ничего взамен, он должен был. 

Выплатить долг за смерть человека, утопившегося с камнем на груди.

Дилюк надавил туда, где и так уже была открытая рана – табор, выкинувший собственного ребёнка, и ровно такой же бесчеловечный партнёр.

Старуха, окрестившая его мать ведьмой в последних живых вдохах Дилюка, направила его по нужному пути искупления. 

“Раз ты потомственный колдун, так выполняй свою работу, и в конце концов, ты сможешь отомстить мне”, — она язвительно улыбалась; так, словно не говорила о своём предрешенном будущем, словно оно никогда не случится. 

Но Дилюк всю жизнь был достаточно старательным и просчитался только в тот момент, когда разрушил всё по незнанию.

И он старательно учился: помогал людям, продавал обереги, занимался травничеством, снимал лёгкие проклятия, оберегал новорожденных и новобрачных от сглаза.

Всё было под присмотром старой ведьмы, для которой время не приносило смерть, протекая мимо.

Она многому научила Дилюка: из жизни для жизни, различным знаниям по разным вопросам, обману и правосудию. 

Дилюк отплатил ей за эти уроки с благодарностью.

Холодным клинком проткнув её сердце в одну лунную ночь, когда он наконец стал полноценным колдуном. 

Ведьма улыбалась ему на смертном одре, пока Дилюк с весомым горем по щекам поглощал её сердце прямо из грудины. 

С этой ночи он был сам по себе, а поток жизни перестал быть ему важен. 

Так он отомстил за убийство отца женщине, которая мстила за его матушку, и этот круг наконец замкнулся навсегда.

Только с краю маячил сладкий голос цыгана, чей голос фальшивил при пении.

Прошло много времени, прежде чем его существование смогло устояться в стабильное русло, где Дилюк был сторонним наблюдателем и крайне редким помощником для людей. 

Стоит яркий солнечный день, счастье золотых лучей, когда извозчик мрачным голосом сообщает ему:

— В соседней деревне стали пропадать молодые юноши, а тела их – изуродованные и без сердца – всплывают в речушке неподалёку через несколько дней. 

И Дилюк просто не мог взяться за это, с тяжёлым вздохом, понимая о чём идёт речь – о ком идёт речь. 

Русалки были существами беспощадными. 

Желая отомстить за свою боль, они не скупились в методах и не страдали избирательностью.

Но Дилюк знал только одну особь, которая была достаточно жестока, чтобы выедать у жертвы сердце – особенный почерк, что Дилюк не мог не прочесть. 

Его любимый – Кэйа. 

Кэйа больше не был человеком. 

Вкусивший запретную любовь, испорченный фрукт, он разделил этот плод с Дилюком, и оказался им предан.

Муж, которому не суждено связать себя узами брака, брошенный возлюбленным у пустого венца и предавшийся тоске, мучившей его до решительного действия. 

Он был достаточно жесток в теле, в форме, дарованной ему словно благословением после жуткого самолишения.

И то сердце, что он не смог получить у Дилюка – он отбирал у молодых юношей.

Кэйа умер, и теперь он убивал невиновных юнцов, потому что это был инстинкт упыря.

Это было жизнедеятельностью русалки, и Дилюк не мог осуждать его за это, ничего не мог сделать с этим, рука не поднималась убить во имя спокойствия людей существо с лицом самой большой любви в его безрадостной жизни.

И это было ещё одним грузом, который он волок по земле подобно оковам.

Лишь успокоить на время, усмирить, дать то, что Кэйа требовал от него – внимание, которое привлекал, добивался такими методами чрезмерности.

Дилюк натыкается на чистый луг, полный цветов, когда лишённая жениха невеста проводила его со слезами на глазах в сторону течения, откуда приплыло кровавым изваянием тело погибшего.

Она пыталась даже отговорить Дилюка, и он был тронут этим настолько, что оставил бедной девушке оберег и обещание: “виновный отплатит за это”, – и он обещал, что получит по заслугам за все беды.

Зелень щекотала его голые лодыжки, когда Дилюк спускался к берегу небольшой речушки, где разложился в ожидании самый настоящий русал.

Глаза его были прикрыты, кожа отдавала сероватым оттенком вместо здоровой смуглости, а на теле ни единого куска одежды.

Он замечает Дилюка не сразу. Лишь в тот момент, когда Дилюк буквально сваливается рядом с ним на колючую траву – с каждым его шагом приближения щекотка превращалась в колющую боль.

Кэйа раскрыл глаза так резко, что это вполне могло бы напугать, но Дилюк уже привык к этим нечеловеческим повадкам, инстинктам и жестам – сам уже не совсем был человеком.

Он светится таким счастьем от этой встречи, что Дилюка отталкивает назад во времени, когда они были подростками без лишних забот, только мечты о будущем.

И эту радость от встречи Дилюк не разделял – попросту не мог. Вина и напряжение душили его, потому что всё это было не тем, лишь плохой иллюзией и пережитком прошлого – не Кэйей.

Кэйа не помнил себя человеком, только боль, обиду и предательство – лишь эмоции, лишь чувства, лишь их остаток. 

Но даже так, даже будучи уродливой хтонью Кэйа его любил, и это чувство было больше любой человеческой ненависти, из которой состояли все его разрозненные куски от воспоминаний.

Как такое случилось, что Дилюк предал того, кто любит его даже будучи русалкой, которые не способны на это? 

Русалку, что жмётся к его рукам и радостно льнёт лицом к ладони.

— Скучал, — мелодичный голос урчит так, как никогда не пел Кэйа живым, тёплым… человеком.

Это всё вызывает в Дилюке тоску, что дерёт сердце сильнее приближающейся гибели.

— Необязательно губить такое количество людей от простой скуки, — Дилюк отнимает свою ладонь от чужой щеки, игнорирует щенячий взгляд обманчивых глаз, что неестественно широко раскрыты на рыбий манер.

— По тебе скучал, — он улыбается гаденькой ухмылкой, укладывается ему на колени и любовно смотрит снизу вверх на напряжённое лицо, обрамлённое алыми прядями.

— Это кардинально всё меняет, — тяжело выдыхает Дилюк, прикрывая свои глаза от вдруг накатившей усталости. 

Ему хочется выть.

Как бы Дилюк ни хотел, он не может отдать свою любовь русалке, что хочет его загубить в своих любовных тисках. Все эти чары не действуют на Дилюка с холодным сердцем колдуна, ему не удаётся забыться и остаться в этой клетке чужой одержимости навечно.

Но он старается отрабатывать своё наказание, приходя каждый раз на зов Кэйи, на зов скучающей русалки, чья натура не может забыть того самого.

— Кэйа, уходи отсюда подальше к северу, иначе тебя поймают, — шепчет Дилюк в самое ухо, где на мочке сверкает красивый жемчужный гвоздик.

Этот гвоздик Дилюк подарил ему в прошлую очень давнюю встречу, они так давно не виделись, и он просто прижимает к себе русалку, пряча всю свою влажность на глазах в иссиня-чёрных мокрых волосах.

Однажды колдун отдаст русалке своё сердце на съедение подобно старой ведьме, и его наказание за все согрешения будут закончены.

Но пока русалка на руках молодого колдуна довольно урчит – совсем не время для этого, слишком рано.

Он вытянет сердце из своей груди, позволит вскрыть грудную клетку и эгоистично избавится от бесконечной жизни грешного колдуна, погубившего своего милого возлюбленного в белой фате.

А русал, не помнящий привязанности из человеческой далёкой жизни будет с удовольствием поглощать бьющуюся последними ударами мышцу.