Семья

В жизни Отто было мало радостных вещей. Если бы кто-то попросил его, он и не вспомнил бы ничего. Или, погрузившись в тяжёлые думы, он обратился бы к детству. В воспоминаниях и крылось его увядшее, запылившееся, как расстроенное фортепиано, счастье. Сам Отто чувствовал себя не то ребенком, не то немощным стариком, хотя ему было лишь двадцать шесть лет.

Война перекроила его, что и родная семья не узнала бы. Каждый день Отто вспоминал свой родной Кёльн, представлял, как неожиданно появляется на пороге дома. Грудь всегда перехватывало; как наяву он видел сад – таким, каким он его оставил, – видел нервно распахнувшуюся дверь, выбежавшую сестру. Вот она замерла, как и он, его винтовка падает на землю – он раскрыл объятия. Он дома! Как тепло – пусть даже и зима, а как тепло! Высыпаются в сад и родители, радостно разводят руками, причитают, заливаются слезами. Отто не любил слез: сам не плакал и не выносил чужого плача; но здесь, да, здесь он бы радовался любым эмоциям, ведь главное – что он наконец дома.

Он мечтал: первым делом бы обязательно обнял всех, всю свою маленькую семью – сестру, отца и мать, долго бы не мог на них наглядеться. Изменились они, наверное. Отто любовался ими мысленно, воскрешая память: сестра в нарядном голубом платье с белым воротником – как оно ей идёт! А сколько дней потратила она, чтоб сшить себе такой воротник, и как она им гордилась, хвасталась перед всеми. У матери русые волосы завязаны в косу; не поседели ли они за годы тревог? Отец подходит к нему медленно, стараясь скрыть хромоту, и с дрожащей улыбкой кладет руку на плечо.

Вот и свиделись снова…

Свиделись… – без устали твердил себе Отто, с трудом возвращаясь из мыслей в действительность. А в действительности он всё ещё был в осточертелой солдатской форме, один, на чужой стороне, в Ростове. С того дня, как их маленький отряд остановился на постой, потеснив хозяйскую семью, он все чаще отдавался мечтаниям о родном крае. Появилось больше времени, и к тому же чужая семья напоминала ему о его собственной. Хозяев было трое: старик, его жена и юная девушка, но незримо присутствовал и четвертый. Он был здесь всегда, ведь о нем, о «четвертом», никогда не забывали, и он стоял между ними – ушедший на фронт сын. Усталые и серые взоры устремлялись вперёд, на незваных гостей, и желали видеть сына, брата; Отто тоже украдкой смотрел на них и живее представлял свою семью.

Летом его товарищу Штефану, тоже родом из Кёльна, дали отпуск. Отто встрепенулся, радуясь, словно за себя. На прощание он попросил:

– Навести моих, ладно? Скажи им, что у меня тоже скоро отпуск. Только не забудь, зайди, пожалуйста!

После уезда друга Отто погрузился в счастливо-печальное опьянение: он ждал своего отпуска, тосковал, что не может уйти прямо сейчас, сердце его разрывалось от боли разлуки и от предвкушения скорой свободы. Хорошо было бы сейчас сесть в поезд и покинуть эти разрушенные земли. Хорошо было бы наблюдать, как чуждый пейзаж сменяется родным, знакомым.

Эти несколько недель ожидания Отто особенно страдал, хотя сам не замечал. Товарищи справлялись о его самочувствии, ведь он почти ничего не ел и потерял в весе. Даже старуха-хозяйка посматривала на него тревожно-строгими глазами и о чем-то порой говорила с дочерью.

При всем этом Отто казался веселее, чем прежде. Он делился провизией с хозяевами, за то, что они делились с ним. Несколько изучив их нравы, он кое-что понимал в этих людях: старик был болен и слаб, оккупанты очень ему не нравились, и он все время проводил на чердаке; его жена, видимо, женщина с закалённым духом, появлялась чаще, готовила скудную пищу, следила за порядком в доме; их дочь ухаживала за отцом, и покидать чердак ей было не положено по наставлению матери. Однако по вечерам она спускалась и сквозь сумрак вглядывалась в фотографию на стене. Там был ее брат.

Однажды, увидев ее, погруженную в задумчивость, Отто ненароком обратил ее внимание на себя. Странным был ее взгляд: в нем смешивались боль, скорбь, непонимание и чувство узнавания. В мгновение перед Отто раскинулся сад, нарисовался дом; ему показалось, что перед ним – его сестра, так обманчива была игра света и тени.

Они тогда разошлись в молчании. «Все равно не поймет,» – подумал каждый.

Вскоре возвратился Штефан. Отто встретил его, заглядывая в лицо с нетерпением, будто стараясь выхватить его мысль. Давно не улыбался Отто, и губы его отвыкли от такой нагрузки, окаменели в счастливом выражении. И долго не таяла улыбка, даже когда Штефан усадил его на стул. Отто не понял жеста и отшутился дурацкой шуткой, но сел.

– В твой дом упала бомба, – вздохнул Штефан, не зная, как поддержать друга. – Вот так вот… Мне жаль, Отто, очень жаль… Они умерли…

А Отто всё ещё жадно и по-щенячьему радостно смотрел на него с улыбкой, не слыша его слов. Штефану пришлось повторить. Тогда улыбка дернулась, начала медленно гаснуть, и грудь застыла, чтоб потом часто-часто заходить ходуном. Отто не двигался, проедая друга ошалелыми глазами. Штефан что-то говорил – он видел, как скоро двигаются его губы, но ничего не слышал. Мир стих.

Отто поднялся и на подкашивающихся ногах вышел во двор. Сгущался вечер. Медленно Отто добрел до самой дальней стены дома. Там, под шатким навесом, прижав к тощей груди письмо, стояла хозяйская дочь. Она захлебывалась в немых рыданиях. В туманном сознании Отто сразу пронеслось: брата больше нет. Заметив его в сумерках, девушка вздрогнула, снова на страдальческом ее лице отобразилось узнавание. Такое горючее, такое мучительное в эту секунду.

У Отто не было сил стоять, он сел прямо на землю. Темнота охватила его. Чарующая темнота велела ему: мечтай, иди домой. Раньше он охотно повиновался. А сейчас… Бомба! Они умерли! Как такое возможно, если он жив? Как возможно, чтоб бомба упала и сравняла с землёю его дом, его милый дом, где он родился и жил? Как возможно, чтоб от взрыва погибли его родители? Как возможно, чтоб обломки убили его сестру? Ему представился ее белый воротничок, весь в пыли и крови… И слезы, хранимые всю жизнь, хлынули из воспалённых глаз, рыдания вырвались из груди, полились на холодную землю. Он обхватил голову руками, стиснул, но не чувствовал боли, не слышал себя, не видел мир. Все перед ним разрушилось. Все расплывалось в слезах.

Девушка упала рядом с ним. Любое горе ищет утешения, и они не помнили, как получилось так, что дальше они плакали уже в объятиях друг друга.

– Мой брат… – повторяла девушка по-русски, но Отто не понимал.

– Моя семья… – ронял со слезами Отто, но она не понимала.