Семнадцать килограмм

Кофе Кире приходится заваривать кипятком в маленькой стеклянной кружке с цветочками, потому что турки нет и где взять её, непонятно. В магазинах турки неправильные, со слишком широкими горлышками. У них тут всё время так: ничего нет и непонятно, где это брать. Косметика — в аптеке, резинки для волос — у бабульки у метро, по одному лари. В новой квартире есть только кровати, диван, полуживой журнальный столик, пропечённый солнцем балкон, выходящий на дорожную развязку. Две чайных ложки, три тарелки, из них одна суповая. Нет даже ведра. Ни для мусора, ни помыть пол.

Ребята обещают:

— На Дезертирке за пару раз всё найдёшь. Там даже если чего-то нет, значит, есть за углом.

Во дворе тётушки переговариваются на напевном южном языке, из их разговоров Кира понимает только «ара, ара» . Ветер пахнет медленным школьным летом, горячей пылью и дровяным дымком. Женьке идти нельзя, ей хватает часа под этим солнцем, чтобы потом два дня сидеть с ледышкой на голове, а Кира лёгкая и жила в Крыму, она ныряет в день, как в закипающую кастрюлю с куриным бульоном.

Постельное белье берёт на развале в «Горгии» . Там нужно рыться в большой железной корзине, куда свалены без разбора разномастные наволочки и пододеяльники. Покупатели целыми днями перемешивают их в однородную массу, из которой нечего и думать выловить полный комплект, поэтому одна наволочка акварельно-фиолетовая, вторая с розами, один пододеяльник чёрный, другой белый с ловцом снов. Август, так что хоть одеяла не нужны. А одну простыню на резинке отдали ребята, и она почти без треска натянулась на матрасы составленных рядом кроватей.

Кастрюлю дают в пункте помощи беженцам. Она последняя, с отбитой покоричневевшей эмалью, в пункте извиняются: только эта осталась, никто не берёт. Кира берёт и эту. Хватит, чтобы сварить яйца на окрошку. 

За мусорным ведром, ножом и доской для резки овощей Кира после сворачивает на Дезертирский рынок: кроссовки, кроссовки, учебники, веера, кастрюли — не надо, уже есть, — носки с хинкалями, игрушечные машинки, сувенирные кинжалы, столовый хрусталь, неправильные турки с широкими горлышками, маленькие прищепочки с милыми кактусами, насадки для душа. Тянущийся на несколько кварталов душный лабиринт, путаный, как сон; неизвестным для Киры образом течение выносит к киоску у раскалённого побережья рынка, где есть ножи, графин для воды, и даже понятно, в какую сторону метро.

Во дворе тихо, гранатовое дерево свешивает через забор толстеющие плоды. Дома солнце сквозь шторы и болотный кондиционированный запах. Женька в одной футболке выглядывает из кухни.

— Господи, как ты по такой жаре таскаешь все эти сумки?

— Смотри, тебе чёрный пододеяльник, а мне белый, если ты не против. Я сейчас ещё спущусь в «Никору» . Сковородок у волонтёров нет, на рынке непонятные, а нам бы хоть яичницу пожарить. И помидорчиков куплю.

Помидоры здесь дешёвые, мясистые, пахнут по-настоящему, и со сванской солью вкусные ужасно. Кира берёт сковородку по акции, ещё кофе, огурцы, помидоры, соль, подсолнечное масло — надо же, с нашего завода, — упаковку яиц, надписанную загадочными грузинскими рунами. Зависает над чайными кружками. Кружки трудно выбирать, это вещь более ценная, чем пододеяльник, всегда под рукой, почти подарок. Женька любит большие, чтобы чай не кончался никогда, пока она весь вечер печатает в ноутбуке. Себе Кира берёт красную, с надписью «USA» , ещё есть белые с надписями и цветом внутри, есть такие же, как красная, тяжёлые, шероховатые. Кира не может выбрать и берёт две: белую и серую, парную к своей, только «VETERAN» .

Женька забирает сумки и уходит шуршать ими на кухню босиком по холодному кафелю.

— Зачем нам целых три кружки? — доносится её вопрос. 

— Не хотела выбирать. Решила взять две, чтобы были.

— А куда мы их потом будем девать? 

Кира стряхивает нерасшнурованный кроссовок и идёт на кухню следом.

— К нам ещё приходят гости. Будет запасная для гостей. 

— Наши чемоданы, когда мы их сюда на себе дотащили, уже весили по семнадцать килограмм. И больше мы не поднимем, у тебя и так в Кишинёве чуть не отпала спина. А у нас уже одного белья на третий чемодан. 

— Выкинем.

— Выкинем? А потом что, раз в полгода будем покупать все кастрюли? Мы же не знаем, где мы будем жить зимой. Мы же разоримся.

Кружки выставлены в ряд на столе, как вещественные доказательства. Женька бросает разбирать сумку, забирается с ногами на табурет. 

— Это же просто кружки, — пытается Кира. — Я не знала, какая тебе понравится. Мне красная, а тебе эта, про Баки, или эта, красивая.

— Но две-то мне куда? 

— Мы их потом можем для беженцев отдать. Или выбери, какая тебе меньше нравится, подари соседке. Ну, давай я верну, у меня остался чек! — непонятно, как именно это делать, поймут ли её в магазине по-русски или по-английски, но Кире уже не хочется никаких кружек, яичницы и колдбрю в новом графине.

— Ни одну не отдам, — Женька возит кулаком по лицу, — мне обе нравятся, Кир. Мне и дома нравились все кружки-и-и…

На улице плюс сорок, и рыдать в обнимку до обидного жарко.