Семейный праздник
Серафима гоняли с кухни в гостиную и обратно как драный веник. В одной руке колбасная нарезка, в другой — хлеб на любой вкус и цвет. Тарелки с бутербродами с икрой ему не доверили — и правильно сделали. Тело ныло, горло саднило от лёгкой простуды, носу и глазам досталось больше всех — окна закрыли, со сковороды разносился запах жареного лука, и Сидорину хотелось плакать — во всем своём обличии он чем то был похож на принцессу Тиану, но быть бедной официанткой и сосаться с лягушкой ему неособо симпатизировало.
Ручка входной двери дёрнулась, затем дёрнулась вперёд-назад и сама дверь. Заперто. Немного ожидания, и конструкцию толкнули внутрь, чтобы замок пришёл в нужное положение. Механизм постукивал и позвякивал от ключей, и дверь наконец открылась.
Федя стоит "нагишом" — мать бы отругала и оплеуху дала, да некогда. Меховая кожанка нараспашку, шапка набекрень и заляпанные грязью промокшие насквозь кроссовки. В руках два пакета, в зубах сигарета — домашний контроль Серафима не пройден, никотиновая палочка отобрана и спрятана в кулак — не зажженная, но от Феди уже разило. Видимо не первая — собирался скинуть дела на домашних и убежать в подъезд пыхтеть. Андрей под боком: тёплый пуховик до колен, шарф, шапка, зимние угги и перчатки. Тоже не с пустыми руками — бутылка чего то крепкого и, судя по всему, дорогого, и два небольших подарочных пакетика.
Все это безобразие Сидорин добродушно помог снять, подарки отнёс под ёлку, пряча алкоголь поглубже от Фединого отца, которого мать посадила под арест, а новоприбывших солдат отправил в пекло — нарезать салаты на кухню.
— Это что?... — женщина охнула, отойдя от стола с пакетами. В пакете лежал краб — огромный, целый и, слава богу, метрвый.
— Вьи говорррильи, что мьи бутьем готовьить крабовый салат. — Андрей не понимая и хлопал глазами, а Фёдор пояснил.
— Я его попросил продуктов купить, а он мало того, что не на ваш адрес заказал, так ещё и все напутал.
— Чтоб твой отец мог так путать, как этот...
— Анрррей!
Мужчина, сидевший за столом и размазывавщий майонез на сельд под шубой, нахмурился, сложив брови галочкой, и глянул на Федоровича.
— На пидора твой Андрей похож, конечно... Ещё и имя — че они в Франции забыли, Андреи? — Федя когда злился был так похож на отца, что Дюша хмыкнул, пряча лицо за упаковкой перчаток. Сидорин как по вызову примчался на кухню, чтобы забрать салат и, растянув улыбку до ушей, ответил.
— Не поверьте, Дмитрий Тимурович — точно так же подумал! Ну Андрюха ничего, нормальный парень, просто у него там родители по баням русским угарели, и сына в честь Крылова назвали. А так пацан дела — шакшуку мою оценил обещал в баню съездить.
— Сим, он слова такого не слышал
— Вот именно! Не слышал, а уже вписался. Это по нашему. — парень потянул руку к тарелке с домашними язычками, и получил ножом плашмя по запястью.
—Это на стол!
— Да я ж...
— Иди давай, даякалка. Андрюша, помой ру... Это что за матерь божья?... — Андрей стоял в перчатках, плотно прилегавщих к кофте, закрывавших собой концы рукавов. Чёлка забрана назад, на краба он смотрел как на оружие массового поражения. Федя цыкнул
— У него подагра, поэтому краба побаивается. Потом может хуево стать.
— Не матерись при матери!
— Не маши ножом, ты сейчас кого нибудь да проткнешь.
— Я по-твоему психопатка какая нибудь?!
— Да мама, блин. Вечно все извернешь...
Федорович промыл краба, разделил его на части и отправил вариться, а сам пока принялся нарезать ингредиенты. Пока лапы краьу отрубать чуть себе палец не оттяпал, зато овощи стругал как бог.Отец прищурившись приспустил очки и оглядел Андрея, начиная со ступней в домашних тапочках в цветочек, заканчивая выбившейся из общей массы прядью покоцанных краской волос. Андрнй был весь из себя щуплый, тонкий — как кощей, честное слово.
— Дрыщавый он у тебя какой-то... Ты чем его кормишь?
— Жрёт че дают, не жалуется.
— Федя, ну он же гость!
— Хуесть. Нахлебник он. Город ему покажи, сувениров купи, место отдельное выдели, при нем не кури. Еду как во Франции хочет — а на цены посмотреть чёт не хочет!
— Игнатьев, — женщина вздохнула и повернулась к притихшему Андрею, увлечённо нарезающему картошку к курице, — Андрюш, я вам закруточек дам: огурчики, помидорчики, грибочки. Все свое, с огорода прям.
— Мам, он слова то такого не знает.
— А что он тогда знает? — фыркнул Дмитрий
— Гигиену при готовке как минимум! Дима, хоть бы гостя простыдился, ногти постриг!
—Да ну я ж...
— Цыц! Фёдор, давай свинину нарезай, я запеку. А ты — женщина хлестанула мужа скрученным вафельные полотенцем, — Иди в порядок себя приведи, быстро. И зубы почисти.
За столом все сидели по струночке — за пол дня тётя Оля вынесла мозги всем, у кого они были, и эти же мозки сварила себе на бульон. По бокалам было разлито шампанское, Федя с отцом, как самые лохи, сидели со стаканами сока. Андрею еда не очень то нравилась, но из уважения он и селедочки навернул, и оливье через силу, и даже хваленое мясо "по-французски ". Зато конвертики с мясом и тарталетки с творожным сыром и красной рыбой смел как не бывало. Сидорин даже попричитал, что он, видите ли, их наготавливал на всех, а французы эти видимо совсем обнищали, что аж на еду набрасываются. Но был быстро заткнут бутербродами с икрой и стопочкой настоечки дяди Димы втихоря на кухне — разумеется на пару с дядей. За Федей был двойной надзор.
Поздравление президента, звон бокалов, первые фейерверки. Серафима выперли на улицу развлекать соседей и устраивать семье шоу, Дмитрий с Ольгой начали убирать со стола, а Андрея Федя утащил на балкон в свою комнату — вернее ранее свою комнату, а ныне мамину оранжерею. Дюша зевал, глаза слипались, а руки не слушались. Жутко хотелось спать.
— Ая говорил, чтобы ты поспал со всеми. Так нет же, Андрей у нас самый умный...
— Итьи нааахуи... Soleil, je veux dormir...
— Скоро пойдём, посмотри пока. — Фёдор открыл окно нараспашку, свесившись из него по грудь. Пальцем указал на ярко красный силуэт среди тёмных пятен — сразу понятно, что Серафим. Сидорин долго возился с фейерверком, кое-как поджег и отбежал подальше. Конструкция держалась недолго, и упала на первом выстреле, — Ложись!
Федорович даже ответить не успел, как парень уже повалил его на пол вместе с собой. В груди поднялась паника — Зачем? Куда? Они умрут? Что за опасные развлечения на праздник? У них во Франции подобное, конечно, тоже было, но как-то повеселее и менее смертоностно.
Пару минут они лежали молча, прислушиваясь: на улице грохот, крики, взрывы петард. И тишина. Федя тяжело дышал, разглядывая небо за окном, а Андрей не понимал — это его спасли, или по наивности заранее в горизонталь уложили?
—... Spectaculaire, cependant.— парень потер занывшую лопатку, осторожно поднимаясь.
— Да ну бля, у меня так дядя сдох — в окно эта поебень залетела, бдыщ-бдыщ, и нет дяди Васи. — Андрей нахмурился, немного покривив носом в раздумьях, стараясь понять непонятные слова по контексту. Затем все же понял — побледнел и дёрнул плечами, устроившись лопатками на подоконник.
Очередной бабах — Федорович отлетел в другую сторону мгновенно, чуть не отпечатав свое лицо на стеклянной верхней перегородке, отделявщей балкон от комнаты. Животом врезался Игнатьеву прямо в лицо, и тому пришлось отделять его и от себя, и от второго подоконника. В стекле отражались огни — яркие, разные. Федя, кряхтя и фыркая, поднялся, взял Андрея за плечи и развернул в сторону окна —небо сияло разными огоньками, брызки от которых разлетались в разные стороны, пропадая в темноте. Дюша и раньше такое видел, но сейчас, было как-то по другому. То-ли из-за другой страны, то-ли других людей — сердце стучало так громко, что в груди болело и отдавало в уши, заглушая крики восторга и радости подградусников и новогодние песни, включённые то-ли на телефоне, то-ли на колонке на балконе соседей сбоку.
Красиво.