See you at sea — 3

На середину второй недели выпадает ожидаемое испытание. Сама морская природа выступает против того, чтобы судно продолжало двигаться по плану.

Паруса, отчаянно взвыв несколько последних раз, оказываются не в силах идти против встречного ветра, и чтобы не угробить жизнь морского здоровяка вместе с жизнями на его борту, Хёнджин принимает вынужденное решение. Он поворачивает нос корабля и ложится в дрейф — положение, в котором они практически не двигаются, а лишь часто качаются на волнах. В такой ситуации невозможно заставить всех разойтись по каютам и переждать непогоду. Экипаж собирается в общем трюме и именно тут начинается испытание. Сильнее бушующего ветра Хёнджина пугает нахождение Минхо так тесно к ничего не понимающему обществу.

— Печально выглядишь, — звучит рядом.

— А ты сияешь от радости, что мы встали, я смотрю.

— Я не могу повлиять на ситуацию, так зачем тратить лишние силы на плохое настроение. Особенно, когда рядом бутылка отменного рома. Попробуешь?

Капитан отмахивается от предложения Минхо так, словно был бы не против смахнуть и его самого с нагретого места рядом, но вскоре возле него таки появляется залитый до края стакан.

— Не надеюсь тебя споить, но это должно помочь повеселеть. Твоим ребятам и так тяжело из-за того, что ты летаешь за мной вороном и нудишь, а им нужен капитан.

Пытаясь найти опровержение услышанным словам, Хёнджин рассматривает людей. Угрюмые, уставшие лица окружают его со всех сторон, что не удивительно, ведь мореплавание никогда не было простой работой, но сейчас, потеряв привычно-позитивного капитана, все выдыхались куда сильнее.

Когда же Хёнджин в последний раз говорил с ними об обыденности?

Когда спрашивал Чана о делах его молодой семьи? Или узнавал о положении помощника Хан Джисона, поднявшегося на корабль исключительно для того, чтобы закрыть неприличные долги свой семьи? Даже Минхао, обычно с удовольствием приносящий свежие сплетни или байки, меняется с Хёнджином неприятно сухо и сбегает в каюту, чтобы переброситься парой фраз с таким же напряжённым Сынмином.

Он так настырно отдавал Минхо всё своё внимание, что не заметил, как начать убивать собственный устой.

Стыд пробирает изнутри, когда он прокашливается настолько звонко, насколько может, и выпивает половину стакана за раз под одобряющий свист. Улыбчивое лицо Джисона тут же возвышается над остальными, заводя общий механизм до небольшого шума. Иметь на корабле такого, как он, — это самое выгодное вложение.

— Капитан, — оказавшись рядом, Чан валится на свободный стул. — Как думаете: надолго мы застряли?

— Надеюсь, нет. Шторм несильный, просто переждём опасность и отправимся дальше, как только появится возможность.

— Одной надежды мало.

Вмешательство Минхо, впрочем, как и всегда, оказывается беспардонным.

— Ты только что пёкся о том, чтобы у всех было хорошее настроение.

— Конечно. От вас ведь зависит моя жизнь.

— Если так подумать, ты почти с нами не общаешься, — говорит Сынмин, неожиданно подошедший ближе, он же избавляет Хёнджина от обязанности продолжить разговор. — Минхо, кто ты?

Самый обычный шутливый вопрос вводит их — двух мужчин — в ступор. Минхо, отложивший ром в сторону, приходит в себя быстрее и совершенно ровно отвечает:

— Контрабандист, рецидивист, опасный карманник и тайный любовник вашего капитана.

То, как медленно к нему поворачивается голова Хёнджина, служит своеобразным сигналом к бегству.

Былое спокойствие превращается бешенство, нескрытое стараниями алкоголя в стакане. От того, чтобы предложить капитану табачок для расслабления, останавливает только общий смех членов команды, которые восприняли слова Минхо, как шутку.

Встав из-за стола, Хёнджин отходит наверх.

Действительно, смешно.

Минхо идёт за ним только спустя время. Присутствие среди радостной толпы вызывает в нём неуютное чувство. Разговорчивые люди провоцируют не столько презрение, сколько страх.

Для чего?

Почему они так много спрашивают и столько же рассказывают?

Палуба встречает ещё более неуютным чувством, но Минхо борется с желанием развернуться и уйти обратно. Ветер стал тише, но всё ещё вынуждал держаться хотя бы за что-то. В тусклом свете, оставшемся от тонкой полосы луны, он успевает добрести до примеченной точки.

— Тут хотя бы тихо.

Единственное, что говорит Минхо, перед тем, как мир вокруг тонет. Он оказывается в смотровой, когда густые, дождевые облака закрывают собой луну.

Ни одна свеча, никакой источник света больше не помогают видеть мир вокруг. Обостряется слух.

Моряки чётко слышат дыхание друг друга, шелест тяжёлых волн и то, как скрипит механизм корабля, когда его клонит под увесистым ветром. Минхо пережил множество плаваний, но внутренний страх всё же всегда шептал ему держаться далеко от глубин, может, даже дальше от Хёнджина, как их главного представителя.

— Страшно?

— Неуютно, — тихо отвечает Минхо.

— Кем же ты был в обычных условиях, если так страдаешь на корабле? — в его голосе отчётливо слышится улыбка.

— Картографом, — ответно усмехается он, вспоминая разговор недельной давности. — Но большую часть времени моя работа начинается в специфических условиях. Я очень хорош в ближнем бою.

Хёнджин пытается нащупать свечу, но матерится, когда вспоминает, что унёс запасы днём вниз. Воспламеняющиеся вещи на корабле требуют предельной осторожности.

— Стой тут, я схожу вниз.

— С чего это?

— Впрочем, как хочешь. Если упадёшь за борт, это будет только твоя проблема. Понял?

В кромешной тишине голос Хёнджина звучит убедительнее, чем обычно, в нём слышны жестокие нотки. Темнота уносит с собой секретом то, как мрачнеет Минхо от этого тона, примерно выравниваясь струной. Властный, капитанский тон рождает трепет, унизительно похожий на тот, который Минхо испытывал во время поцелуя с этим же человеком. Даже с чужим языком во рту Хёнджин никогда не был ведомым. Что уж говорить про его собственный…

— Чёрт! — внезапно звучит крик снизу. — Это пробоина! Точно она!..

Минхо реагирует молниеносно, оказываясь впереди Хёнджина, но просчитывается всего на один пролёт, проскальзывая мимо лестницы. В этот момент корабль наклоняется в другую сторону, мешая равновесию, и на секунду дезориентировавшись в пространстве, Минхо крепко трётся бочиной о шершавое деревянное покрытие. Острая и неприятная боль тут же прошибает внутри мелких царапин, но он даже не успевает схватиться за рану, как на неё падает капитанская крепкая ладонь.

— Я же сказал стоять на месте.

Прижав к себе Минхо, Хёнджин грубо заталкивает их вниз одновременно. Только на свету, когда пол стал более прочным, чем в беспроглядной темноте, становится заметно, как по пальцам Хёнджина стекает чужая кровь, оставившая за ними след из маленьких алых точек. Наскоро осмотрев рану, Хёнджин кивает.

— Жить будешь, а теперь вниз.

Внизу их застаёт испуганный Сынмин и ещё один боцман, лежащий на боку с пропитанной вином штаниной.

— Этот придурок разбил бутылку и подумал, что пробилось дно. Господи, капитан, можно я его?..

— В очередь, — устало шепчет Минхо, но Хёндижн тут же затыкает обоих.

— Всем спать. До утра будете лежать общей кучей на борту, чтобы никто даже не посмел подумать выйти или двинуться в сторону, — раздражённо говорит он. — Увижу ещё хотя бы одну бутылку — поплывёте к берегу с помощью рук и ног. Без исключений. Будете брыкаться — затолкаю бутылку поглубже. Я же предупреждал!

Сынмин сдержанно кивает и утягивает друга обратно, минуя Минхо, тот в самом проходе слышит пьяное:

— Слава богу, в этот раз отпустил по-божески.

Задумавшись над тем, что истинное лицо капитана он не видел ни разу, Минхо спешит смыться подальше, чтобы его внезапно не приписали к команде. Не успевает.

До встречи в море. Глава 3. Шторм

— Умереть можно!..

— Не преувеличивай.

— Попробуй сам.

— Если это буду делать я, ты будешь плакать.

— Надеюсь, от удовольствия.

— Можем попробовать, как раз узнаю, какой у тебя предел.

Железный запах тяжело оседает в каюте. Неприятная серость, забивающаяся глубоко в стены во время долгого плавания, уступает новой неприятности. Рана Минхо кровоточит чуть меньше. Только заметив это, Хёнджин и позволяет себе каждый неосторожный комментарий, чтобы держать оппонента в тонусе. Колючий он лучше, чем действительно умирающий от какой-нибудь заразы.

Пока Минхо лечит царапины, Хёнджин успевает рассмотреть все его раны на правах человека, чью каюту превратили в лазарет. К сожалению, врач корабля оказывается в общей кипе расслабившихся тел.

Хёнджин замечает несколько шрамов на другом боку и основание другого, уходящего тонкой полосой вверх, а третье, зеркально напротив, уходит вниз под брюки. Новое наблюдение заставляет на секунду прижать руку к своей груди, к счастью, Минхо успевает закончить и разбавляет обстановку недовольством.

— Пустая трата рома, — шепотом ругается он. — Лучше бы я выпил его и спокойно проспал до утра.

Промокнув рану ещё раз измоченной в жидкости тряпкой, которая ещё когда-то была шелковым платком, разумеется сворованным у Хёнджина, Минхо расслабляется. Всё же любое неудобство стирается при одном только воспоминании о том, какая может наступить лихорадка от несчастной царапины. Чёртово измазанное грязью и кровью дерево. Хёнджину пора нанять на корабль служанок.

— Мог бы сказать, — безучастно говорит мужчина. — У меня в столе есть мази и травы, я бы поделился.

Опешив, Минхо закрывает глаза.

Убийство на корабле, по его мнению, моветон.

— Тебе не говорили, что ты точно не умрёшь от сердечной доброты?

— В этом мы похожи.

Открыв дверцу стола, он действительно находит шкатулку с травами, множество подписанных бутыльков и бинтов, аккуратно сложенных левее стопки журналов и дневников. Последнее особенно интересует Минхо, он по привычки присвистывает.

— Судя по толщине этих записей, тебя кто-то бросил.

Неудачная шутка вызывает смешок, но Минхо всё же подтягивает случайную тетрадку к себе за корешок под недовольный взгляд. Ожидать от матёрого преступника манер было бы верхом глупости, но Хёнджин ожидал хотя бы осторожности или благоразумия.

Страницы дневника оказываются долгими, чрезмерно детальными записями о разных территориях. Виды растений, чертежи карт, парочка вставленных планировок местности с пометками дна — рыхлое, гладкое, скалистое, мелкое. Некоторые участки были неровно помечены надписью «воронка». Не меньшая часть записей отведена и на разные травы и их сочетания. Хёнджин наблюдал, как те или иные долгими месяцами воздействовали на команду при ранениях.

Во всех этих деталях Минхо находит Хёнджина... Уважаемым? Весь его путь тут же рисуется не ровной дорожкой, а извилистым подъёмом вечных наблюдений и умозаключений. Проложенные магистрали, стратегии, даже наличие на корабле человека, следящего за чистотой вещей команды, чтобы та в итоге не умерла от смрада. Каждый вывод, увеличивающий шансы на благоприятное плавание, делает Хёнджина практически гением. Его тихое, но уверенное поведение оказывается действеннее громкого и варварского подхода большинства моряков.

— Я начинаю понимать мотивы Марии. Держать при себе карту и энциклопедию на ножках очень даже полезно. Можно я буду обращаться к тебе за помощью в будущем? К части этих земель не подъехать даже при полном крахмале на галеоне. Я смогу озолотиться с твоей помощью.

— Подкати губу и верни всё на место.

— Хотя бы один дневник. Подаришь?

— Ещё чего.

— Я заплачу.

— Чем?

— Тело подойдёт? Ценнее пока ничего нет.

— Не интересует.

— Ты же понимаешь, что в итоге я просто смогу всё своровать?

— Не советую.

Они ровняются.

Оба упрямых взгляда влетают друг в друга. Минхо, который должен быть чуть вежливее, вовсе не меняется в лице. Напряжённый воздух между ними падает в лёгкие, подпитывая изнутри ждущее влечение. Властность Хёнджина который раз за день вызывает в Минхо банальное возбуждение, которое никак нельзя списать ни на что другое. Он чертовски сильно хочет Хёнджина прямо здесь и сейчас, игнорируя опасный шторм и их постоянные стычки.

— Кажется, я схожу с ума в изоляции от общества. Мерещатся странные вещи.

— Надо же. Какие?

— Капитан корабля, — выдыхает Минхо, придвинувшись к уху Хёнджина, — и совершенно голый прямо в этой каюте.

— Это ты так пытаешься выудить мои журналы?

— Да плевать на них уже, если честно.

Манеры, всё это время держащие Хёнджина в узде, падают цепями вниз. Свободные руки тут же находят мужчину, сжимая его светлую, испачканную кровью рубаху, и натягивают посильнее.

Никогда в жизни ему ещё так сильно не хотелось приложить к стене члена из своего — пусть и временно — экипажа. Хёнджин начинает закипать настолько очевидно, что это не ускользает и от подлого бандитского внимания.

Цепкий глаз цепляется за бешенство, как за драгоценный сундук с золотом, и Минхо куда смелее опускает ладони, всё ещё находясь в захвате, на талию капитана, поднимая его одежду. Желудок же тяжелеет, поднимая вверх не то кислоту, не то жгучее желание заполучить всё любыми способами, пробудить всех глубоководных демонов, толкающих вгрызться друг в друга со всем накопленным голодом.

Остаётся только понять приоритет Хёнджина: хочет он всё же сильнее бить или целовать?