Седьмой день.

Чонгук не спал всю ночь.

Он сидел в кресле у дивана, где спал Тэхён, и смотрел на него. Просто смотрел — на спутанные каштановые волосы, разметавшиеся по подушке, на бледное лицо с разбитой губой, на тёмные круги под глазами, которые даже во сне не исчезали. На бёдра, что были накрыты пледом и немного поднимались и опускались в такт дыханию.

Внутри него боролись два зверя. Один рычал: «Защищай, охраняй и не подпускай никого». Другой, более древний и мудрый, шептал: «Что ты делаешь? Ты ведь даже не знаешь его. Ты не знаешь, чего он хочет. Ты не знаешь, будет ли он счастлив».

Чонгук не был уверен, что умеет делать кого-то счастливым. Всю жизнь он был инструментом — наследник, воин, будущий вожак. Инструменты не дарят счастья. Они выполняют функции.

Но когда Тэхён во сне схватил его за руку и прижался щекой к его ладони, Чонгук почувствовал, как что-то оттаяло у него в груди. Маленькая льдинка, которую он носил в себе столько лет, сколько себя помнил. Она не растаяла полностью, но начала трескаться.

Под утро омега заворочался, застонал — течка снова набирала силу. Чонгук налил ему травяной настой, который оставила целительница, помог выпить, держа за плечи. Тэхён пил, не открывая глаз, на автомате. Его тело горело, и даже сквозь одежду Чонгук чувствовал этот жар.

— Всё будет хорошо, — сказал Чонгук, хотя сам в это уже не верил.

Тэхён что-то прошептал в ответ. Слов было не разобрать, но интонация была горькой.

В семь утра Чонгук поднялся наверх, в спальню родителей. Постучал и вошёл без приглашения.

Минсок уже проснулся, сидел в кресле у окна, читал старые свитки с родословными. Лисса ещё лежала в постели, но глаза открыла сразу — она никогда не спит так глубоко, чтобы не услышать шаги своего сына.

— Свадьба через неделю, — сказал Чонгук без предисловий.

Минсок отложил свиток.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Сын, — Лисса села на кровати, кутаясь в халат. На её лице всё ещё была тень вчерашнего испуга, но она пыталась держаться. — Вчера этот омега упал в обморок. Он болен. Может быть, стоит подождать, пока он поправится?

— Нет. — Чонгук скрестил руки на груди. — Свадьба через неделю. Я уже послал вестников соседним стаям. Ритуал проведём в субботу, в полнолуние.

— Ты даже не спросил его согласия, — тихо сказала Лисса.

Чонгук усмехнулся. Губы изогнулись в усмешке, которая делала его похожим на отца.

— А ты спросила согласия у отца, когда за него выходила? Или тебя просто привели под руку и сказали: «Вот твой муж»?

Лисса замолчала. Потому что так оно и было. В их мире омег редко спрашивали. Да и альфы редко предлагали выбор.

— Традиции, — сказал Минсок. — Но это не значит, что они правильные.

— Я знаю, — ответил Чонгук. — Но у меня нет времени на правильность. Ты сам сказал: стае нужен наследник. Тэхён — мой истинный. Другого шанса у меня не будет. И я не собираюсь ждать, пока моя мать случайно не убьёт его переутомлением.

Лисса вздрогнула. Минсок бросил на жену короткий, тяжёлый взгляд.

— Это было неосторожно, — сказал он ей.

— Я не знала, что он такой слабый, — повторила Лисса.

— Он не слабый, — отрезал Чонгук. — Он измученный. Это разные вещи.

В комнате повисла тишина. Чонгук развернулся и вышел, не дожидаясь ответа.

Тэхён проснулся от того, что кто-то гладил его по голове.

Сон был тяжёлым, липким, полным кошмаров — старые альфы с жадными руками, крики, темнота, холод. Но сквозь этот мрак пробивалось что-то тёплое, большое, пахнущее хвоей и дымом. И оно гладило его по волосам — невесомо, будто боясь разбудить.

Тэхён открыл глаза.

Чонгук сидел рядом на корточках, и его огромная ладонь лежала на макушке Тэхёна. Увидев, что омега проснулся, альфа резко отдёрнул руку, как будто обжёгся.

— Ты как? — спросил он.

— Голова болит, — честно ответил Тэхён. Он попытался сесть и понял, что запястье зафиксировано тугой повязкой. — Это ещё что?

— Растяжение. Ты упал на руку вчера, когда терял сознание. Целительница сказала, неделю носить.

Тэхён посмотрел на повязку. Потом на Чонгука.

— Твоя мать меня ненавидит, да?

— Моя мать всех ненавидит. — Чонгук помог ему сесть, подложил под спину подушку. — Не принимай на свой счёт.

— Она права, — тихо сказал Тэхён. — Я обуза. Вы меня не знаете, я не знаю вас. А вы меня жените на себе только потому, что я пахну для тебя правильно.

— Этого достаточно, — ответил Чонгук. — Для волка. Для человека — нет. Но мы, к сожалению или к счастью, и то и другое.

Тэхён отвернулся. Ему хотелось плакать, но он сдерживался. Он всегда сдерживался. Слёзы — это роскошь, которую омеги из его стаи не могли себе позволить. Слёзы — это слабость. А слабость наказуема.

— Где моя одежда? — спросил он.

— В шкафу. Но тебе нужно оставаться в постели.

— Мне нужно в туалет, — сухо сказал Тэхён. — И потом я хочу выйти на улицу.

— На улицу?

— Да. Подышать.

Чонгук хотел возразить, но передумал. Просто кивнул.

— Я провожу.

— Я сам.

— Ты едва стоял на ногах вчера.

— Сегодня я чувствую себя лучше.

— Ты врёшь.

— А ты не имеешь права указывать мне, — Тэхён посмотрел на него в упор. В ореховых глазах зажглась искра — маленькая, но живая. — Я не твоя собственность. Пока нет кольца на пальце, я свободный омега.

Чонгук хотел сказать, что это не так. Что по законам стаи, если альфа объявил омегу своим истинным, тот автоматически переходит под его защиту и не может покинуть территорию без разрешения. Но Чонгук устал спорить. И ему понравилось, что Тэхён огрызается. Это было лучше, чем вчерашняя покорность.

— Хорошо, — сказал он. — Иди. Но если через час не вернёшься, я пойду искать. И тогда пожалеешь.

Тэхён фыркнул — первый звук, похожий на смех, с тех пор как они встретились. Фыркнул и сразу же поморщился от боли в запястье.

— Идиота кусок, — сказал он. Но не зло.

Тэхён надел старую одежду — ту самую, в которой его вчера принёс Чонгук. Штаны были грязными, рубашка порвана на локте, но это была его одежда. Она пахла его домом — тем маленьким заброшенным домиком на окраине, который он полгода называл своим.

Он вышел на заднее крыльцо. Утро было холодным, осенним, с лёгким туманом, который стелился по земле. Тэхён глубоко вдохнул — и запах леса ударил в ноздри, такой родной, такой чистый после затхлого воздуха в доме вожака.

Он не пошёл в туалет. Он пошёл к калитке.

Ноги несли его сами. Не к огороду, который он разбил у своей развалюхи, — туда было слишком далеко, и он не прошёл бы и половины в своём состоянии. А просто — прочь. От этого дома, от этой семьи, от хмурого альфы с чёрными глазами, который смотрел на него так, будто Тэхён был чем-то ценным. Тэхён не привык быть ценным. Ценные вещи бьют. Ценные вещи крадут. Ценные вещи никогда не принадлежат сами себе.

Он прошёл через двор, мимо сарая, мимо поленницы, к маленькой калитке, которая вела в лес. Ручка была холодной. Тэхён положил на неё руку и потянул.

— И куда это ты собрался?

Голос раздался слева. Тэхён вздрогнул и обернулся.

На скамейке у стены дома сидел Джеми. Младший брат Чонгука, шестнадцатилетний бета: взъерошенные волосы, любопытные глаза. Он сидел, болтая ногами, и грыз яблоко.

— Я... просто гуляю, — сказал Тэхён.

— Врать ты не умеешь, — усмехнулся Джеми. — Ты собрался сбежать. Я Чонгуку расскажу.

— Не надо, — быстро сказал Тэхён. — Пожалуйста. Я... я просто хочу увидеть свой дом. Я не убегаю. Честно.

— Свой дом? — Джеми перестал жевать. — Тот сарай на окраине?

— Это не сарай, — обиделся Тэхён. — У меня там огород. И силки. И... и стены, которые я сам чинил.

Джеми посмотрел на него долгим взглядом. Потом вздохнул и спрыгнул со скамейки.

— Ладно. Я провожу тебя до опушки. Но если ты упадёшь в обморок, я не потащу тебя на себе. Ты тяжёлый, наверное. С такими-то бёдрами.

— Джеми! — рявкнули из окна второго этажа.

Джеми подпрыгнул. Наверху, высунувшись из окна, стоял Чонгук. Выглядел он страшно — хмурый, взлохмаченный, с чёрными кругами под глазами.

— Тэхён, вернись в дом, — приказал он.

— Я хочу увидеть свой огород, — упрямо сказал Тэхён.

— Твой огород находится в другом конце территории. Ты туда не дойдёшь.

— Дойду.

— Не дойдёшь.

— А вот и дойду!

— Тэхён. — Чонгук перегнулся через подоконник. — Пожалуйста, вернись. Я сам тебя отведу. Но не сейчас. Ты ещё слаб.

Тэхён замер. Не от приказа — а от этого «пожалуйста». Альфа сказал «пожалуйста» во второй раз. Альфы так не делают. Альфы приказывают, требуют, берут силой. Но не говорят «пожалуйста».

— Почему ты просто не запретишь мне? — спросил Тэхён.

— Потому что запреты работают только с теми, кто боится. А ты меня не боишься, — ответил Чонгук. — И я... — он запнулся. — Я не хочу, чтобы ты меня боялся.

Тэхён не знал, что на это сказать. Джеми смотрел на них обоих с открытым ртом — похоже, он тоже никогда не слышал от старшего брата таких слов.

— Ладно, — наконец сказал Тэхён. — Но ты обещал отвести меня.

— Обещал.

— Когда?

— Завтра.

— Сегодня.

— После обеда. Если ты поешь и отдохнёшь.

— Идёт.

Чонгук кивнул и исчез в окне.

Джеми присвистнул.

— Никогда не видел, чтобы мой брат так с кем-то разговаривал, — сказал он. — Обычно он либо молчит, либо рычит. А с тобой он... другой.

— Какой? — спросил Тэхён.

— Живой, — ответил Джеми. — С тобой он живой.

Они пошли в дом. Тэхён съел миску каши, которую подала ему мать Чонгука — молча, не глядя в глаза. Лисса выглядела потерянной, как будто вчерашний скандал выбил её из привычной колеи. Она не извинилась. Тэхён и не ждал. Извинения — это не про нее, как он понял.

Чонгук сидел напротив и молча смотрел, как Тэхён ест. Его взгляд был тяжёлым, но не давящим. Скорее наблюдающим — как будто он пытался запомнить каждое движение, каждую чёрточку.

— Ты так и будешь смотреть? — спросил Тэхён, не выдержав.

— Да, — просто ответил Чонгук. — Я имею на это право. Ты моя истинная пара.

— Я ещё не сказал «да».

— Скажешь.

— Откуда такая уверенность?

Чонгук откинулся на спинку стула. Чёрные глаза блеснули в свете утреннего солнца.

— Потому что за всю свою жизнь ты ни разу не слышал, чтобы кто-то сказал тебе «пожалуйста». А я сказал дважды. И скажу ещё. Столько, сколько нужно.

Тэхён опустил ложку.

— Ты странный, — сказал он. Как в первый день.

— Я знаю, — ответил Чонгук.

И Тэхён вдруг подумал, что, может быть, быть странным — это не так уж и плохо.

После обеда Чонгук сдержал слово.

Он вёл Тэхёна через лес медленно, придерживая под локоть, хотя Тэхён отмахивался и говорил, что он не инвалид. Чонгук не слушал. Его рука лежала на талии Тэхёна — мягкой, тёплой даже сквозь ткань — и не убиралась.

— Ты мог бы не трогать меня, — буркнул Тэхён.

— Мог бы, — согласился Чонгук. — Но не хочу.

— Почему?

— Потому что ты мой, — просто сказал альфа. — Пока только по запаху. Но скоро и по закону. А я люблю трогать то, что моё.

— Звучит собственнически.

— Я альфа. Мы все собственники.

Они вышли на поляну, где стоял домик Тэхёна. И Чонгук замер.

Дом и правда был развалюхой. Крыша провалилась с одной стороны, окна были заколочены досками, дверь висела на одной петле. Рядом — маленький огород, заросший сорняками, потому что Тэхёна не было, ухаживать некому, а сорняки уже успели захватить территорию.

— Ты здесь жил полгода? — спросил Чонгук.

— Да.

— Один?

— Один, — Тэхён высвободил локоть и подошёл к огороду. Опустился на корточки, потрогал увядшие листья моркови. — Здесь было красиво летом. Зелёное всё. Я приходил сюда утром и просто сидел. Смотрел, как растёт.

— Ты скучаешь по этому месту? — Чонгук подошёл ближе.

— Я скучаю по свободе, — ответил Тэхён. — Здесь я был ничей. Я сам решал, когда вставать, когда есть, когда охотиться. Никто на меня не кричал. Никто не бил. Я был... я был просто живым.

Голос его дрогнул. Чонгук сел на корточки рядом.

— А в моём доме ты несвободен?

— В твоём доме я — твоя вещь, которую ты назвал истинной парой. — Тэхён повернул к нему лицо. — Ты правда думаешь, что я не понимаю? Ты женишься на мне, потому что тебе нужен наследник. Потому что традиции. Потому что твой отец давит. А я для тебя — просто инкубатор нетипичной для этой стаи внешности.

Чонгук сжал челюсть. Он хотел возразить. Но слова застревали в горле. Потому что — да. Отчасти это было правдой. Вначале, когда он только притащил Тэхёна в дом, он думал именно так: омега, наследник, долг. Но прошло всего два дня, и что-то изменилось. Чонгук не знал, как это назвать. Не знал, как объяснить.

Он просто протянул руку и коснулся щеки Тэхёна — осторожно, кончиками пальцев. Тэхён вздрогнул, но не отшатнулся.

— Ты не просто инкубатор, — сказал Чонгук. — Ты... — он запнулся. — Я не умею говорить красиво. Я не умею быть нежным. Меня не учили этому. Но я знаю одно: когда ты упал в обморок на кухне, я испугался... Я не боялся ничего с двенадцати лет. А тут испугался, что ты умрёшь. И понял, что если ты умрёшь, я... я не смогу быть вожаком. Не смогу быть никем. Потому что часть меня умрёт вместе с тобой.

Тэхён смотрел на него широко раскрытыми глазами. Ореховые, с золотистыми искорками, которые блестели на солнце.

— Это правда? — прошептал он.

— Я не умею врать, — ответил Чонгук. — Спроси у отца.

— А у матери?

— У матери тем более. Она сказала бы, что я плохой лжец.

Тэхён вдруг рассмеялся. Тихо, но искренне, и этот смех был похож на звон ручья — чистый, неожиданный, красивый.

— Ты правда странный, — повторил он.

— Я знаю.

Они сидели на корточках посреди заросшего огорода, и ветер шевелил каштановые волосы Тэхёна. Чонгук смотрел на него и думал о том, что, возможно, впервые в жизни делает что-то правильно.

— Я отведу тебя сюда ещё, — сказал он. — Когда поправишься. Мы починим крышу. Посадим новые овощи. Сделаем здесь... Красивое место для тебя.

— Зачем? — спросил Тэхён. — У меня теперь будет твой дом.

— У тебя будет наш дом. Но каждому нужно место, где можно побыть одному. Даже если мы истинные.

Тэхён опустил глаза. Его пальцы, здоровой рукой, теребили край рубахи.

— Знаешь, — сказал он очень тихо. — Я думал, что все альфы одинаковые. Жестокие. Грубые. Которые берут, не спрашивая. Но ты... ты не такой.

— Ты просто не знаешь меня, — ответил Чонгук. — Я тоже могу быть жестоким.

— С врагами, — сказал Тэхён. — Не со мной.

Чонгук не ответил. Но внутри у него что-то перевернулось — и это что-то было похоже на надежду.

— Пойдём домой, — сказал он, поднимаясь.

Тэхён кивнул. И когда Чонгук снова подставил ему локоть, он взялся за него сам. Без принуждения. Просто потому что захотел.

Чонгук это заметил. И ничего не сказал. Только шёл медленнее, чтобы Тэхён не устал.

Лес шумел над ними. И в этом шуме было что-то древнее, что-то такое, что знало: это только начало. И что все самое-самое трудное ещё впереди.