Сделай выбор, маг

В Башне Высших Магов холодно было всегда. Каменные стены, каменный пол, холодные очаги, гуляющий в стенах и тайных проходах жуткий сквозняк, что завывал, подобно неупокоенному призраку. А быть может то был и не сквозняк вовсе, кто знает... В общем, на фоне всего этого, неудивительно было, что Рейстлин вечно ходил мрачнее тучи.

Тело, ослабленное испытанием, которое хоть и ушло в прошлое, навсегда оставило уродливую печать на судьбе мага, легко поддавалось болезням, и каким бы хорошим чародеем Маджере не был, не придумали ещё ни одного заклятия и ни одного зелья от обычного насморка. А насморк был самой раздражающей вещью на свете. После жрицы. И после вездесущего Карамона. Ладно, может быть и не самой раздражающей, но точно одной из.

Даламар зябко поёжился, поплотнее запахивая на себе ученическую мантию. Болеть не было ровно никакого желания, так что стоило оградить себя от ужасного сквозняка, что сейчас, подобно ребёнку, играл с зачарованным пламенем свечи. Однако менять своих планов бессовестный ветер не хотел, явно вознамерившись испортить настроение ближнему своему. Холодные лапы первозданной стихии принялись лезть даже под ткань одежд. Вот ведь, душа неупокоенная! Видимо нормально учиться в этот зимний вечер ему никто не даст. И в качестве подтверждения своим догадкам, эльф услышал громкий и крайне недовольный чих (настолько, насколько, конечно, в принципе недовольным может быть чих) из отдалённой части библиотеки, куда ещё несколько часов назад зарылся его учитель. В след за этим звуком послышался и другой, гулкий, будто рухнула, потревоженная неосторожным движением, стопка книг.

— Будьте здоровы, шалафи, — на удачу бросил эльф куда-то вдоль стеллажей, надеясь, что его голос, не усиленный никакой магией, всё-таки донёсся до наставника.

Однако, прислушавшись, ответа он не услышал. Не то чтобы Даламар ожидал благодарности за свою тактичность и вежливость (порой складывалось впечатление, что его учитель сам об этих понятиях ни слухом ни духом). Тут ожидаемой была бы скорее ругань, да поток недовольного бормотания, однако не было ни того, ни другого, и уж это заставило насторожиться.

Оставив толстенный зашифрованный фолиант, над которым он корпел уже не первую неделю, желая помочь учителю в изысканиях, Даламар, бесшумно ступая по каменному полу, скрылся в лабиринте книжных стеллажей. Не заблудиться здесь помогал опыт, библиотека у Рейстлина была воистину непростой, чего только стоили шкафы с механизмами и некоторые чары, увеличивающие вместимость полок. Неопытный человек, да даже не очень развитый маг мог бы быть сбит с толку магическим фоном от множества не связанных друг с другом чар. Даламар первые месяцы в Башне остерегался без сопровождения учителя соваться в библиотеку, хотя слабым отнюдь не был, чего только стоил его одиночный поход сквозь Рощу Мёртвых. Однако библиотека самого Рейстлина Маджере — это вам не лесок с парочкой приставучих духов, это настоящее рандеву, а с кем и как — каждый раз загадка. Уж если и можно было сказать про здание, как про живое существо, живущее собственной жизнью и по установленным личным правилам, то эта библиотека была именно из таких.

Даже сейчас, уже знатно поднаторев в ориентировании, Даламар не сразу своего наставника нашёл, правда дело оказалось не только в чарах. Лишь третий раз подряд проходя мимо странной кучи разбросанных книг, эльф заметил неладное , а именно — ноги. Вот здесь то и обнаружился Рейстлин, без сознания, на полу, покрытый испариной и с залёгшими под глазами синяками.

***

— Рейстлин, ты слабак, — женщина, прекрасная в своём убийственном очаровании, с чьих губ сорвался столь не лицеприятный комментарий, хищно улыбнулась, демонстрируя магу клыки.

Очередным взмахом когтистой руки она расчертила грудь чародея, вспарывая тонкую золотистую кожу и пуская наружу кровь, красную, человеческую. Вытянутый и заострённый на конце, противно извивающийся язык тут же слизал несколько солоноватых капель, однако никакого облегчения такой контакт не принёс. Мага била крупная дрожь, в венах бурлил сумасшедший коктейль из эмоций, от отвращения и ненависти до, как бы не было тяжело признавать, страха.

Этот сон не был похож ни на один из его самых страшных кошмаров, он был бесконечен. Тело сотрясало судорогами, из горла рвался пронзительный крик, однако всё, на что у мага хватало сил — это отрывисто кашлять, от того задыхаясь. А Такхизис только смеялась, упиваясь чужими страданиями как самым сладким десертом, наблюдая за своим жалким предателем. Царство тьмы более не милосердствовало над ним.

***

Кашель шалафи с приходом болезни лишь усилился, был сухим, лающим, такой, Даламар знал не понаслышке, раздирал горло похуже некоторых примерзких зелий. А самое ужасное, что эльф не мог сделать ровным счётом ничего, кроме как: по чайной ложке спаивать наставнику приготовленный эликсир, следя за тем, чтобы тот, мечущийся в бреду на кровати, не захлебнулся попавшей ни в то горло жидкостью, менять каждую четверть часа компрессы и взывать к собственным корням в поисках той самой особенной эльфийской силы, надеясь, что она поможет.

Болезнь была жестока, как грифон вцепилась в худое изломанное на простынях тело, не желая отдавать этому миру. Маги никогда не были всесильными, а уж перед смертью и того были равны с обычными людьми. И, к несчастью, заклятия да травы не всегда могли помочь, особенно в тех случаях, когда помогать было уже поздно.

***

— Жалкий жалкий Рейстлин! — Такхизис смеялась так громко, что чёрные луны в небе сотрясались.

Тело мужчины изгибалось, мучимое невыносимой болью. Моментами казалось, что под кожей его ползают, извиваясь, огненные змеи, отравляя последнее, сохранившее человечность — душу. А его Смерть продолжала смеяться и наслаждаться чужими страданиями, которых так долго добивалась.

Она меняла обличья играючи, душила мага кольцами из собственного тела, а в следующее мгновение уже впрыскивала под кожу яд, отращивая на каждом пальце по изогнутому жуткому жалу.

Только Рейстлину казалось, что он наконец-то проваливается в спасительное забытье, освобождаясь от ужаса пыток, как тут же его вырывало из тумана новой агонией: Тёмная Госпожа, принимая форму многоголовой примерзкой ящерицы откусывала ему голову. И всё начиналось заново...

Человек в пограничье между жизнью и смертью был самым изысканным блюдом для зла.

***

Крисания под тяжестью собственных мыслей и переживаний, свойственных лишь по-настоящему светлым людям, низко согнулась над усохшим ещё сильнее телом мага. На первый взгляд её губы, сжатые в тонкую, почти белую нить, не шевелились, однако, если прислушаться, можно было понять, что с её уст слетают причудливые молитвенные песнопения. Жрица взывала к своему светлому богу, просила его о спасении для человека, который до сих пор не покорился тьме.

Она явилась в Башню Высшей магии сама, вновь преодолев Рощу Мёртвых, теперь даже без помощи проводника. Из её торопливых слов Даламар, измученный ночными бдениями и переживаниями, понял только то, что ей во сне явилось провидение, заставившее пройти этот непростой путь вновь. И вот, она сидела, сгорбленная, уставшая у чужого ложа, и яростно спасала душу, в которой ещё теплился свет.

Шалафи бы его убил, узнай о том, кого он пропустил в башню, — думал эльф, глядя на эту мизансцену из тени в углу. — Если бы очнулся, конечно...

А думы эльфа с каждым днём становились всё мрачнее. Неожиданно недели, месяцы — эти незначительные для долгожителя вроде Даламара мгновения — обрушились на его хрупкие плечи пугающей тяжестью. Наставник мучился в бреду уже месяц и цеплялся за жизнь лишь благодаря снадобьям, которые насильно вливал в него Арджент. А ещё, ог всё ещё был здесь, вопреки всему, держался за что-то. А может быть, за кого-то.

Крисанию на третий день бессмысленных бдений пришлось выносить на руках. Помог Карамон, объявившийся так же внезапно и непреклонно, как и светлая жрица незадолго до него. Она, полностью обессиленная, лишь прошептала перед тем, как провалиться в сон: «Он не хочет уходить. Он... сопротивляется». И Даламар с надеждой цеплялся за эти слова, оставаясь рядом. Что если... Он нужен учителю.

***

— Мне это надоело! Рейстлин, ты скучный! — Такхизис вела себя, как капризный ребёнок, дула щёки и покачивала ножкой, закинутой на колено. — Почему ты не умоляешь меня?! Только и делаешь, что вопишь, и ни слова лестного с твоих губ не сорвалось...

Она поднялась со своего трона, статная, возвышенная, качнула бёдрами в обтягивающем наряде, приблизилась к магу, который валялся на земле у подножия её трона, более похожий на труп, чем на живого человека. Острым, кажется обитым металлом, носком туфельки она хорошенько врезала мужчине в живот, заставив того свистяще втянуть воздух сквозь сжатые зубы. Постояв немного над ним, и видимо раздумывая о дальнейших своих действиях, она неожиданно топнула, да так сильно, что проткнула острым каблуком ладонь мага, которая лежала тыльной стороной вверх на пыльной сухой земле. Маджере взвыл.

— Тварь... Сдохни, исчадие тьмы.

— Грубиян! — Такхизис опустилась на колено и подняла голову мужчины за подбородок, фактически заставив того смотреть на себя. — Оставь упрямство, Рейстлин! Присоединись ко мне, отринь мирское, мы будем идеальны — тёмная госпожа и её верный сумасшедший пёс.

— Ни за что, тварь! — собрав последние силы, мужчина хорошенько плюнул в лицо Владычице тьмы.

— Мерзкий червяк! — взвизгнула та, не в силах стерпеть такое презрение к себе любимой, и влепила магу звонкую пощёчину. Своей нечеловеческой силой она свернула ему шею. — Я думала, с тобой будет весело играть, что ты будешь плакать, умолять, пресмыкаться передо мной, как бесхребетный кошмар, просить прощения за предательство, но ты.. Ты просто омерзителен! За что тебе так держаться там, а?! За дурочку жрицу, которая тут же меняет взгляды, стоит ветру изменить своё направление? За страх и ненависть Конклава? Ладно, тут я могу понять, страх — это забавно...

Она выпрямилась в полный рост и, почти нежно, наступила туфлёй на голову мужчины, неестественно повёрнутую. Лёгким и обыденным движением она рассматривала свои ногти, или, правильнее будет сказать когти — длинные, острые и загнутые, когти настоящего хищника, со следами запёкшейся крови.

— Кто там у тебя ещё? Идиот братец? Неужели семейные узы ещё хоть что-то для тебя значат? Или может быть тот эльф прислужник? Нравится, что он тебя боготворит? Как луна, отражающая солнечный свет, как твоя верная тень. Тебе это нра-авится, так ведь? Мальчишка заглядывает тебе в рот, а ты и рад, вот только здесь есть нюанс, мой дорогой маг... — её голос приобрёл знакомые, омерзительно сладкие нотки. — Ты не упиваешься собственным могуществом от его взглядов, нет, я знаю какого оно на вкус... Здесь есть привкус чего-то ещё, такого приторного, понимаешь о чём я? — она облизнулась, смакуя собственные догадки и наслаждаясь ароматами страха, повисшими в воздухе после её слов. — Ну же, скажешь я не права?

Но Рейстлин молчал, зло сжимал зубы, кусая собственный язык, надеясь на что-то... Сдерживал себя, только бы не начать оправдываться перед ней, признавая тем самым страх и поражение. И ей это молчание очень не нравилось... Не дождавшись ответа, тварь взбесилась:

— Отвечай, человек! — ещё одним ударом металлического мыса она размозжила лицо магу.

***

Выводы были неутешительными. Тело Рейстлина, ослабленное болезнью, старыми шрамами и вечными экспериментами, просто устало бороться с жестоким к самому себе магом за жизнь. Однако сознание держалось, не желая покидать этот мир. Что-то его здесь держало. И Даламар надеялся, что знает что...

Пламя свечи, единственный свет в этой тёмной комнате, дрожало, словно чувствовало всё то напряжение, что витало в воздухе. Даламар стоял на коленях у постели учителя, сжимал в подрагивающих ледяных пальцах чужую ладонь, и с ужасом осознавал, что она холодеет. Губы эльфа не смыкались ни на секунду, он молил, несмотря на сорванный голос и саднящее горло. Он умолял шалафи не оставлять его. По бледному лицу, на котором появились новые уродливые тени, без перерыва бежали отчаянные слёзы.

***

— Ну же, малыш, открой глаза...

Открывать глаза не хотелось, хотелось взять перерыв, наконец-то отдохнуть от бесконечных пыток, воспользоваться пока единственной возможностью выдохнуть, ведь до того Такхизис не позволяла ему такой роскоши, как потерять сознание. А ещё магу было страшно, до животного ужаса, раздирающего грудь. Так было раньше... Сны, что начинались с тёплых рук и надёжных объятий, но стоило только открыть глаза, и он оказывался в царстве хаоса, боли и отчаяния. Пусть это были лишь его иллюзии, он желал забыться хотя бы ещё на пару мгновений, перед тем как вновь тело пронзит агония.

— Мой милый сын, тебе нечего бояться здесь... — голос матери убаюкивал и успокаивал, ему хотелось верить. И он решился, отринув последние страхи.

— Ма-ма... — губы разомкнулись с трудом, слово удалось разобрать только из-за простых слогов. Горло драло. — Мамочка...

— Тш-ш, — Розамунд аккуратно заправила седую прядь за ухо сына и нежно погладила его по щеке. — С мамой ты в безопасности, я не дам тебя в обиду. — её улыбка была искренней и любящей, такую не могла подделать даже такая искусница в иллюзиях, как Такхизис.

Маджере, в мгновение ока из могучего колдуна превратившийся в маленького мальчика, заплакал. Пальцы, до того выкручивающиеся от боли и непрекращающихся судорог, теперь сжимали ткань её платья, и эта прохлада приносила покой, глаза бегали по лицу, стараясь восстановить в памяти любимый образ, губы дрожали. Теперь он боялся даже моргнуть — только бы не исчез этот светлый лик.

— Мама, мамочка...

Наконец-то он смог дышать. Грудь вздымалась часто, тело содрогалось от рыданий, ртом он хватал воздух, силясь произнести хоть слово, но не мог, настолько устал и настолько хотел найти утешение. Он снова вновь стал ребёнком, незакзистым, затюканным сверстниками мальчиком, который искал поддержки у мамы. Этот образ был его последним стержнем...

Был ли то бред окончательно угасающего сознание, за которым с удовольствием наблюдала мстительная тьма, или же то душа нашла выход, встретила другую, такую родную на самом краю миров, там, куда не могли добраться уродливые щупальца страха и боли, там, где можно было ещё немного пожить. Рейстлин не знал ответов, он просто наделялся.

Он не знал, сколько прошло времени. Да и было ли оно тут вообще — время? Однако постепенно рыдания угасли, тело больше не дрожало, как осиновый лист на ветру. Однако надёжные руки и нежные объятия никуда не исчезли, тихий голос продолжил напевать слова колыбельной на каком-то неизвестном магу наречие, вот только теперь слышал он не только его... Словно сквозь толщу воды до него доносились слова, также, как в детстве, когда он пряча голову под подушкой, слышал сквозь перину приближающийся голос брата. Но этот был другой, дрожащий, отчаянный, как его собственный какое-то время (?) назад.

— Шалафи, прошу... — слова доносились урывками. — не оставляй.. не уходи. я.. умоляю... всё что угодно, только... Шалори...

Реальность (насколько уместно было применить к этому месту сие определение ?) пошатнулась. Маг с ужасом вцепился в платье матери, так, будто только она могла удержать его здесь. В сущности так оно и было. Красные заплаканные глаза с мольбой обратились к её прекрасному лицу.

— Такхизис пытается прорваться к тебе, — тут же пояснила женщина, гладя мага по волосам. — Я не позволяю, но мои силы не бесконечны, дорогой. Пограничье не подчиняется ей, однако... Меня давно нет в живых, я — лишь одолжение, которое боги делают этому миру. Скоро у неё получится прорвать эту защиту. Тебе нужно сделать выбор, пока я могу обезопасить твоё тело и разум.

— Я хочу остаться с тобой, пожалуйста! — тут же выкрикнул Рейстлин, стараясь прижаться ещё ближе, но приходя в отчаянии от ощущения пустоты в ладонях. — Мама, пожалуйста!

— Если ты выберешь смерть, то останешься во тьме, покуда душа твоя не способна будет к искуплению. Я не смогу забрать тебя с собой, мой мальчик, ты сам не позволяешь этого, и боги не позволяют.

С оглушительным звоном разбилось небо, как колба, которую слишком сильно сжали в руке. Во все стороны полетели осколки, в коих отражались звёзды. Голос Тёмной госпожи казалось пронзил мага, зазвучал одновременно внутри черепной коробки и снаружи, ударяя по барабанным перепонкам.

— Остава-айся, мальчик, мы будем вме-есте править тьмо-ой...

Такхизис шипела, обернувшись змеёй, кричала, приняв облик чудовищной птицы, заставляла мужчину выть от боли, препарирующей сознание, сжимая виски. И сквозь эту какофония звуков прорывался ещё один голос, тихий, но такой отчаянный, молящий, что ему хотелось ответить, пойти навстречу, как мотыльку полететь на свет огонька свечи. Мотылёк сожжёт в этом пламени свои тонкие крылышки, а Маджере навсегда потеряет последнее пристанище.

***

Неожиданный порыв ветра задул огонь. Но Даламар не видел этого, слишком занятый своим отчаянием. Он звал, упёршись лбом в сбитые простыни, давно пропитавшиеся его слезами, сжимал холодную ладонь учителя и молился.

Шторы на окне слегка шевельнулись.

— Глупый ученик.. — слабо, хрипло и очень-очень тихо донеслось до чуткого эльфийского уха. — Льёшь тут слёзы понапрасну, лучше бы учился...

Арджент замер, не в силах поверить в то, что слышит. Несколько долгих мгновений он не шевелился и даже не дышал, словно боялся, что ему почудилось, и как только он поднимет глаза, то поймёт, что надежды его остались столь же бесплотны, как сны на рассвете, затерявшиеся в густом тумане.

— Забыл как звучит мой голос? — надрывный кашель. — Пытаешься понять не тьма ли это глаголет моими устами?

— Шалафи! — голова эльфа оторвалась от кровати с таким рвением, что от одного взгляда на это действо у Рейстлина пошла кругом голова.

Одними губами он приказал: "пить", и прикрыл глаза, сокращая ожидание. Даламар же всё ещё дрожащими от переизбытка чувств руками, поднёс к губам учителя пиалу, наполненную снадобьем. Тот уже было приготовился к горечи знакомого эликсира, однако...

— Бестолочь, к чему столько мяты? Рецептуру решил загубить?

Уши юноши забавно дёрнулись и острому взгляду стали бы заметный покрасневшие их кончики.

— М-мята никак не влияет на состав, учитель... Она лишь только делает снадобье более.. вкусным? — слова прозвучали как самое неудачные оправдание нашкодившего школьника.

Безмолвие комнаты прервал тихий хриплый кашель, а узкую ладонь эльфа на долю секунды сжали теплеющие пальцы.