Сделай вдох.

Их гон проходил не в страстном переплетении тел, как у альфы и омеги, а в хрупком, вооруженном перемирии двух хищников, вынужденных делить одну берлогу. Никакой нежности, только сдерживание силы, грубый комфорт плеча под головой и общее понимание, что любой выпущенный наружу инстинктивный порыв может разрушить всё. Они почти не разговаривали в эти моменты, слова были слишком вызывающи, слишком легко могли сорваться во что-то опасное. Общение сводилось к толчкам локтями ("Подвинься"), ворчливому бормотанию ("Дай воды") и тяжелому дыханию. Иногда Ло невольно рычал, чувствуя, как его сущность альфы бунтует против близости равного, и Дилан отвечал низким предупреждающим гулом, не угроза, а напоминание: "Тише. Спокойнее. Держи себя в руках."

Их "гнездо" было не убежищем, а передовой. Местом, где велась их личная, невидимая война не друг против друга, а против собственной природы. Каждая подушка, которую Дилан подкладывал Ло под спину, была маленькой победой над инстинктом доминировать через силу. Каждый раз, когда Ло не отталкивал эту подушку, а лишь глубже утыкался лицом в кофту Дилан, это было его победой над инстинктом и желанием разрушить источник потенциальной слабости. Они создавали свой собственный, искаженный ритуал в период гона — ритуал, немыслимый для любого другого альфы в мире.

«Гон Ло начался раньше срока». Эта мысль ударила по сознанию Дилана ледяной волной. Он только вернулся из магазина, руки заняты пакетами, как запах ударил в нос, не знакомый, принадлежащий Ло, а что-то острое, перебродившее, как уксус, смешанный с раскаленным металлом. Запах гона, но... искаженный. Слишком яростный.

Дилан кинул пакеты в коридоре, не думая о содержимом. Сердце заколотилось где-то в горле. Он распахнул дверь. Комната была погружена в полумрак, Ло задернул шторы. Густой, тяжелый воздух, пропитанный этим едким, больным запахом альфы и в центре этого хаоса Лололошка.

Он не был в гнезде. Он был на полу, между кроватями, свернувшись калачиком на боку. Тело сотрясали мелкие, частые судороги. Руки с белесыми костяшками пальцев впивались в собственные предплечья, оставляя красные полосы. Голова была зарыта в скомканный плед Дилана — тот самый, пахнущий "спокойствием". Сейчас он не помогал.

"Ло?" – голос Дилана сорвался, звуча чужим. Он сделал шаг ближе и запах ударил с новой силой, заставив закружиться голову. Его собственные инстинкты, еще дремавшие, взвыли в ответ на феромоны боли и бессилия другого альфы.

Ло дернулся, услышав шаги. Он резко поднял голову из клубка пледа. Его глаза... Они были неестественно яркими, широко раскрытыми, но взгляд не фокусировался. Пот стекал по вискам, смешиваясь со слезами ярости и стыда, которые он, вероятно, даже не чувствовал. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь хриплый, пугающе слабый стон. Он снова вжал голову в плед, как будто пытаясь исчезнуть, спрятаться от невыносимого предательства собственного тела.

Дилан замер. Каждая клетка его сущности кричала "Опасность! Боль! Чужой гон! Беги или атакуй!" Но вид Ло... Вид этого всегда неукротимого, дерзкого парня, сломленного ранним, больным накатом инстинктов, парализовал его. Это было страшнее любой драки. Это была агония. Он знал, что лезть сейчас все равно что совать руку в клетку к раненому тигру. Но оставить его так, одного, на холодном полу, в плену горячечного кошмара... Дилан медленно, очень медленно опустился на корточки на почтительном расстоянии. Не приближаясь, не касаясь, пока что просто наблюдая.

"Ло." – повторил он тише, но тверже, – "Ты слышишь меня сейчас?". Ответом было лишь сдавленное рычание, заглушенное пледом и новая волна дрожи, пробежавшая по спине Ло.

"Пол..." – Ло выдавил сквозь стиснутые зубы, голос хриплый, разбитый, – "Холодный... но... все плывет... Горит...".

Ранний гон. Сбитый цикл. Возможно, последствия той дурацкой самодельной настойки, которую Ло пил на днях от мигрени? Или просто накопившийся стресс, который вскрылся, как из гнойника? Неважно. Сейчас важно только одно: Ло на полу, ему адски плохо, его гон — это не волна силы, а болезненный шторм, ломающий его изнутри.

Дилан окинул взглядом комнату. Духота была невыносимой, но открыть окно значило впустить поток чужих запахов, что могло спровоцировать Ло еще больше. Обогреватель... Ло и так "горит". Но он дрожит от внутреннего холода? Лихорадка — классика для гона.

"Я здесь." – сказал Дилан, убирая со своего пути случайно валявшуюся книгу, любое препятствие сейчас могло стать большой неприятностью, – "Я не трону. Но я здесь. Дыши, Ло. Просто дыши."

Он видел, как судорожно вздымается спина Ло под тонкой майкой. Слышал, как воздух со свистом рвется в его легкие и вырывается обратно с жалобным скулением. Это был не просто гон. Это было крушение. И Дилан, скованный льдом собственного здравого смысла и жгучим желанием помочь даже в ущерб себе, мог только сидеть на корточках в полуметре, дышать ровно и повторять, как мантру, сквозь гул в собственных ушах:

"Я здесь. Ты не один."

У Дилана не было гона и он не был под влиянием гормонов. Эта мысль отогнала панику, как луч света сквозь грозовую тучу. Его тело слушалось его — холодное внутри от тревоги, но с ясным разумом. Не было бушующего гормонального шторма, искажающего восприятие, только адреналин от вида страдающего... друга? Соседа по комнате? Того, кто стал его крепким якорем в этом безумном мире. Эта ясность была одновременно даром и проклятием. Он видел всё слишком четко: каждый мучительный спазм в теле Ло, слезы бессилия на его щеках, панический блеск в глазах, искаженных болью и нежданным гоном.

"Я здесь, Ло." – повторил Дилан, голос намеренно низкий, монотонный. Он медленно, очень медленно опустился с корточек на колени, сократив дистанцию до минимума, но всё еще не касаясь. Плед, в который зарылся Ло, был его, Дилана. Знакомый запах должен был хоть немного успокаивать, но сейчас тот тонул в едком, больном смраде гона, – "Дыши. Со мной. Вдох... Выдох...".

Он начал дышать громко, нарочито ровно, расширяя грудную клетку, подавая пример. Его собственные легкие горели от напряжения, но он держал ритм. Вдох. Через нос. Выдох. Через рот. Ло задрожал сильнее. Из-под пледа донесся сдавленный, надломленный звук, не рык, не скулеж, а что-то вроде сдавленного всхлипа. Его плечи, сведенные судорогой, чуть дрогнули в такт дыханию Дилана. Мгновение, потом снова спазм, но это было хоть что-то.

Дилан осторожно наклонился ближе, как к раненому зверю. Он понимал — одно резкое движение, запах страха (даже если его не было, тело могло выдать), попытка схватить — и Ло взорвется. Инстинкт заставит его защищаться, даже если это добьет его окончательно.

Дилан протянул руку. Не к Ло. К краю пледа, в который тот вцепился. Кончики его пальцев коснулись грубой шерсти. "Ло." – снова его имя, якорь, – "Я... коснусь пледа. Только пледа. Хочу... согреть."

Он не ждал разрешения. Медленно, сантиметр за сантиметром, он стал натягивать плед на себя, укладывая его складки так, чтобы часть легла между ним и Ло, как барьер, но и как мост. Он создавал островок знакомого запаха и тепла прямо перед сжавшимся альфой. Его пальцы работали методично, избегая касаться тела Ло, только ткани. Он подтянул плед выше, укрывая дрожащие плечи Ло плотнее, создавая кокон.

"Вот так..." – бормотал Дилан, продолжая дышать громко и ровно, – "Теплее? Дыши, Ло. Вдох... Выдох..."

Вдруг — резкое движение. Рука Ло вырвалась из-под пледа, судорожно схватив Дилана за запястье. Ногти впились в кожу. Дилан замер, не дернулся, не попытался вырваться. Сердце колотилось, как барабан, но он не перестал размеренно дышать для Ло.

"Я здесь." – выдохнул он. Запястье горело от крепкой хватки Ло, но боль была ничто по сравнению с ледяным ужасом в его глазах, которые наконец сфокусировались на нем, пусть и с дикой, невидящей яростью.

"Ди... Ди..." – Ло попытался выговорить имя, но получился лишь хрип. Его пальцы дрожали, сжимая запястье. Не агрессия — паника. Попытка ухватиться за реальность.

"Да." – тихо, но отчетливо подтвердил Дилан. Он позволил своей свободной руке медленно опуститься поверх сжимающих его пальцев Ло. Не чтобы оторвать, а чтобы накрыть. Тепло на лед. Уверенность на дрожь, – "Я Дилан. Ты в комнате. Гон ранний, сильный. Но я здесь, держись."

Он чувствовал, как под его ладонью безумная дрожь пальцев Ло начала понемногу стихать. Хватка на запястье не ослабевала, но теряла ту слепую, разрушительную силу. Взгляд Ло, все еще мутный от боли и гормонов, не отрывался от его лица, ища подтверждения, якоря.

"Дыши." – снова повторил Дилан, наклоняясь чуть ближе, все еще отделенный пледом, но связанный с Ло этим хрупким, болезненным касанием: его ладонь на руке Ло, пальцы Ло на его запястье, – "Со мной. Вдох... Глубоко..."

И он вдохнул так, чтобы Ло видел, как воздух наполняет его легкие. Через мгновение он почувствовал слабый, прерывистый ответный вдох. Потом выдох, менее хриплый. Еще один вдох, медленнее. Дилан не убирал руки. Он сидел на коленях на холодном полу, запястье в тисках, ладонь на чужой руке, и просто дышал, создавая островок ровного ритма в бушующем море боли Лололошки. Плед пах ими обоими – его спокойствием и чужой горечью. Это было не спасение, это было перемирие. Хрупкое, кровавое, но их. И пока у Дилана не было гона, он мог быть этим камнем. Минута за минутой. Вдох за вдохом.

Слово «дыши» потеряло смысл. Ло не слышал. Его сознание тонуло в вязкой, раскаленной смоле собственного гона. Раннего. Сломанного. Боль была не фоном, она была всем. Она прожигала кости, скручивала кишки, заставляла визжать каждую нервную нить. И сквозь этот ад пробился запах. Дилан.

Не феромоны спокойствия, их не могло быть сейчас, в этом буйстве гормонов. Не запах омеги, обещающий облегчение. Запах альфы. Чужой, конкурент, враг на его территории в самый уязвимый миг. Инстинкт взвыл красной сиреной: Атаковать! Уничтожить! Изгнать!

Но Ло... потянулся. Это было не движение разума. Это был спазм утопающего, хватающегося за осколок родного корабля, даже если тот режет ладонь до кости. Его тело, содрогающееся от судорог, совершило немыслимое — оно подвинулось по полу, отталкиваясь локтями, все еще закутанное в Диланов плед, но не к выходу. К Дилану.

"Н-нет..." – хрип вырвался из его пересохшего горла, но это был протест не против движения, а против всесокрушающей боли. Его пальцы, только что впивавшиеся в запястье Дилана, теперь судорожно цеплялись за его рукав, тянули к себе. Не чтобы оттолкнуть, а чтобы приблизить. Дилан замер. Каждая молекула его существа кричала об опасности. Альфа в гоне, раннем, искаженном, лезущий к нему — чистое безумие для обоих. Но взгляд Ло... В нем не было ярости хищника. Там была детская, всепоглощающая паника и бездумная, слепая тяга.

Ло вжался лицом в Диланово запястье. Туда, где пульс бился ровно, слишком ровно на фоне его собственного бешеного сердца. Он вдохнул — глубоко, судорожно, всем телом. Запах Дилана, кофе, дым, чистая хлопковая ткань, и под ней, глубинное, неизменное: «альфа» — ударило в мозг как кувалда.

"А-а-аргх..." – Ло задрожал с новой силой, будто его ударило током. Это было хуже, в сто раз хуже. Чужой запах, вместо того чтобы спровоцировать драку, обжигал его изнутри. Он не успокаивал, он раздирал и без того расшатанные нервы, смешиваясь с его собственным больным смрадом в невыносимый коктейль. Слезы хлынули градом, горячие и соленые.

Но он не оторвался, наоборот. С рычанием, полным агонии и бессилия, он впился лицом глубже, втискивая нос в складку локтя Дилана, где запах был сильнее. Его свободная рука бессознательно полезла вверх, к шее Дилана — священному месту меток, источнику самых сильных феромонов.

"Ло, нет." – Дилан инстинктивно отпрянул, убирая шею из зоны досягаемости. Прикосновение к ней во время гона, даже больного, было равносильно поднесению спички к пороху. Но он не оттолкнул его от запястья. Он видел: Ло умирал от этого запаха, но и умирал без него. Это был парадокс, порочный круг агонии.

Вместо шеи Ло нашел другое место — бок Дилана, чуть ниже подмышки, где тонкая ткань футболки скрывала, но не могла полностью заглушить исходящие от тела феромоны. Он уткнулся туда всем лицом. Его дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанного зверя. Каждый вдох приносил новую волну боли и... чего-то еще. Не облегчения, признания: "Ты здесь. Реален. Не галлюцинация боли".

"Запах... твой..." – Ло выдавил сквозь стиснутые зубы, его голос был сломанным, чужим, – "Горит... но... Приятно..."

Эти слова, обрывочные и бездумные, пронзили Дилана острее ножа. Мой. Не в смысле собственности, в смысле принадлежности к чему-то знакомому в этом аду. Даже если это знакомое жгло.

Дилан пересилил инстинкт оттолкнуть. Он медленно, будто двигаясь сквозь смолу, опустил руку, которая только что защищала шею. Не к подмышке, а на спину Ло. Не обнимая, просто положил ладонь между лопаток, на взмокшую от пота и дрожащую от судорог майку. Тяжелая, ясная точка давления, якорь.

"Твой." – тихо согласился Дилан, хотя слово обжигало губы своей неправдой и правдой одновременно. Ло вздрогнул всем телом от прикосновения, но не отстранился. Наоборот, он прижался еще сильнее, всем весом, будто хотел втереться в Дилана, стать частью этого чужого, обжигающего, но единственного запаха спокойствия в его личном аду. Его рычание стихло, превратившись в непрерывное, низкое скуление — звук чистой, животной боли и непонимания, почему единственное спасение причиняет такую муку.

Он дышал Диланом. Каждый вдох был ножом. Каждый вдох был спасением. И Дилан сидел на холодном полу, чувствуя, как горячее, мокрое от слез и пота лицо Ло прижато к его боку, как дрожащее тело ищет хоть каплю стабильности в его незыблемости, и просто был. Его рука лежала на спине Ло, ощущая бешеную дрожь под ладонью. Его собственный запах, его альфа, стал одновременно лекарством и ядом, щитом и пыткой для того, кто, вопреки всем инстинктам мира, выбрал его в своем крушении.

Гон не отступил. Он бушевал с прежней силой. Но Лололошка больше не был один на полу в темноте. Он был прикован к своему спасению и своей пытке. К Дилану. И пока не наступит конец, он не отпустит.