Scream for Me

Воздух внутри был прохладным, спертым и пахнущим пылью, старостью и... воском. Чимин, пытаясь отдышаться, прислонился к стене, и его глаза начали привыкать к мраку.

Они были в гостиной. И это было не просто заброшенное место. Это было святилище.

Кто-то превратил его в алтарь Хэллоуина. Повсюду горели десятки толстых свечей в причудливых канделябрах и самодельных подсвечниках из бутылок. Их колеблющийся свет отбрасывал на стены с осыпающимися обоями гигантские, пляшущие тени. В углах висели призраки из настоящей, липкой паутины, а на каминной полке, покрытой слоем пыли, стояли ряды вырезанных тыкв, их ухмыляющиеся рожицы освещали комнату зловещим оранжевым светом. На полу лежали старинные ковры, истлевшие до дыр, а в центре комнаты стоял большой сундук, на котором были разбросаны бархатные подушки. У стены старый бархатный диван.

– Что это за место? – выдохнул Чимин, его голос дрожал от бега и потрясения.

Чонгук закрыл окно, и наступила почти полная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей.

– Укрытие. Для тех, кто не боится настоящей тьмы.

Он медленно повернулся к нему. Белая маска в этом освещении казалась живой.

– А ты боишься, Чимин?

Сердце Чимина все еще бешено колотилось, но теперь не только от страха. Адреналин паники трансформировался в нечто иное, более острое, более желанное. Он сделал шаг вперед, его серебряные глаза блестели в свете тыкв.

– Я сказал тебе. Я Смерть. А Смерть ничего не боится. – Его голос звучал хрипло, но уверенно. – Кроме, может, скуки.

Чонгук рассмеялся – низкий, бархатный, восхищенный звук.

– Со скукой у нас точно не будет проблем.

Он снова приблизился, и теперь пространство между ними сжалось до натянутой струны.

– Ты в безопасности здесь. Со мной.

– А это не я должен решать, безопасно ли мне с тобой? — Чимин поднял руку и кончиками пальцев провел по холодной, гладкой поверхности маски. — Ты все еще прячешься.

– Может, я просто хочу, чтобы ты сам ее снял, – прошептал Чонгук, его дыхание стало чуть чаще. – Сделай первый шаг в неизвестность, прекрасная Смерть. Осмелься.

Чимин замер. Это было точкой невозврата. Его пальцы дрожали, когда он нашел нижний край маски. Он встретился взглядом с пустыми глазницами, ища... что-то. Затем, медленно, он потянул маску вверх.

Она соскользнула.

И Чимин забыл, как дышать.

Перед ним было лицо шокирующей, почти болезненной красоты. Большие, темные глаза, в которых теперь плясали отражения десятков свечей, горели одержимым огнем. Четкие скулы, прямой нос, и губы — полные, чувственные, приоткрытые в легкой, вызывающей улыбке. Это была красота, которая не успокаивала, а возбуждала. Которая обещала не рай, а падение.

– Вау, – это был единственный звук, который Чимин смог издать.

– Разочарован? – спросил Чонгук, и его настоящий голос, без приглушающей ткани, был чистым, глубоким и невыносимо соблазнительным.

– Нет... Ты... – Чимин попытался собраться с мыслями. – Ты прекрасен. Как падший ангел.

Чонгук улыбнулся шире, и в его глазах вспыхнула опасная искорка.

– Опасно доверять красивым лицам, Чимин. Я же тебя предупреждал. Вдруг я маньяк? Или сталкер, который следил за тобой последние несколько недель? Месяцев или даже лет?

Он сделал шаг вперед, заставляя Чимина отступить к сундуку с подушками.

– Вдруг я знаю, в какое время ты идешь на пары? Какую булочку берешь в столовой? С кем смеешься в библиотеке?

Его слова должны были испугать. Но произнесенные этим голосом, глядя в эти глаза, они становились самым сильным афродизиаком. Чимин чувствовал, как по его жилам разливается горячая волна, а внизу живота завязывается тугой, сладкий узел желания.

– Может… может, мне нравится эта идея, – дерзко выдохнул Чимин, его ноги уперлись в край старого сундука, что был перед диваном. – Может, я хочу, чтобы за мной охотился такой красивый маньяк. 

Глаза Чонгука вспыхнули темным огнем. Он был близко. Очень близко. 

– Тогда ты еще более безумен, чем я думал. И… – он наклонился, его губы оказались в сантиметре от губ Чимина, их дыхание смешалось. – Еще более совершенен. 

Столкновение было неизбежным. Всплеск накопленного за вечер напряжения, страха, любопытства и яростного влечения. Этот поцелуй не был нежным. Это был поцелуй, который сносил крышу, стирал границы, сжигал остатки разума. Чимин впился пальцами в его волосы, притягивая его ближе, отвечая с той же яростью. 

Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дыхание, Чонгук тяжело дыша, прошептал ему в губы: 

– Последний шанс. Скажи «стоп», и я остановлюсь. 

Чимин посмотрел в его горящие глаза, в этот омут обещаний и угроз, и понял, что не хочет ничего другого, кроме как утонуть в них.

– Не останавливайся, – это была не просьба, а приказ. Полный страсти и полного саморазрушения. 

И Чонгук не стал. Он снова поцеловал его, и на этот раз его руки нашли пряжку пояса, удерживающего его платье-куинджи. Бархат с шелестом упал на пол, и в пляшущих тенях свечей, среди ухмыляющихся тыкв и призраков, под взглядом старого особняка началось их частное, дикое таинство. Танец закончился. Началось падение. И это было восхитительно.

Взгляд Чонгука вспыхнул триумфом и чем-то первобытным, хищным. Он снова набросился на его губы, но теперь этот поцелуй был не просто яростным – он был властным, заявляющим права. Его руки скользнули под бархат костюма, и Чимин почувствовал, как горячие ладони обжигают его обнаженные бока через тонкую ткань под низом. 

– Хочу видеть тебя, – прошептал Чонгук, его голос срывался на низкий, гортанный рык. Его пальцы нашли пряжку пояса, и через секунду механизм с тихим щелчком расстегнулся. – Вся эта красота… должна быть на виду. 

Чонгук стянул с него бархатный комбинезон. Ткань, тяжелая и струящаяся, с шелестом сползла на пыльный пол, образовав вокруг ног Чимина черное озеро. Он остался стоять в одних лишь облегающих штанах из черной сетки, которые скорее подчеркивали, чем скрывали, каждую линию его тела, каждую выпуклость. Серебряная вышивка на груди мерцала в такт его учащенному дыханию, а белое, лишенное эмоций лицо и глаза создавали сюрреалистический, невыносимо соблазнительный контраст с покрасневшими от поцелуя губами. 

Вся краска вокруг рта размазалась, придавая Чимину вид самого настоящего падшего ангела. Грех, который Чонгук собирался вкусить. 

Чонгук отступил на шаг, и его взгляд, тяжелый и пожирающий, медленно скользил по нему с ног до головы. 

– Боже, – выдохнул он, и в его голосе прозвучало неподдельное благоговение. – Ты скульптура. Я хочу обладать каждым сантиметром. 

Этот взгляд был почти физическим прикосновением. Чимин чувствовал, как под ним горит кожа. Стыд давно уступил место всепоглощающему желанию, острее которого он ничего в жизни не знал. 

– Тогда перестань просто смотреть, – бросил он вызов, голос дрожал, но не от страха. 

Это сорвало последние тормоза. Чонгук в два шага закрыл расстояние, одна его рука вцепилась в затылок Чимина, впиваясь пальцами в волосы, а другая с силой обхватила его бедро, прижимая так, что Чимин почувствовал твердый бугор возбуждения, упирающийся в его живот. Ответная волна желания, горячая и густая, накрыла его с головой.

Чонгук схватил Чимина за за шею, мягко. Он наступал на него, подталкивая к дивану. 

– Ты создан для греха, – его голос звучал густо, как патока. – И я научу тебя ему. 

Он развернул Чимина спиной к себе, грубо прижав его к спинке старого дивана, обитого потертым бархатом. Пахло пылью, воском и тайной. Чонгук провел языком по оголенному плечу, чувствуя дрожь. Он приник губами к шее, к чувствительному месту и Чимин вскрикнул, когда острые зубы слегка сжали его кожу – обещание, угроза метка. 

– Ты пахнешь грехом и дорогим парфюмом, – прошептал Чонгук, его горячее дыхание обожгло мокрую кожу, пока его руки скользили вниз, сдирая с него последний барьер – штаны из сетки. – И я помешан на этом запахе. 

Он стащил с него последний барьер – штаны из сетки. Они упали бесшумно, словно и их поразила стыдливая немота. Чимин замер, полностью обнаженный, прижатый к дивану, его ягодицы были во власти Чонгука. Свет свечей отбрасывал золотистые блики на напряженную кожу, играл в ямочках на пояснице, делая его тело живой картиной в рамке из бархата и теней.

– Идеально, – прошептал Чонгук, и его голос дрогнул от чего-то, похожего на подлинное изумление. Его ладони, горячие и шершавые, легли на ягодицы Чимина, сжимая их, разминая податливые мышцы, заставляя того непроизвольно выгибаться. – Каждый сантиметр. Я буду помнить его на ощупь вечность. 

Одной рукой он продолжал удерживать Чимина, а другой достал из кармана брюк маленький стеклянный флакон. Масло внутри было тепло, будто он согревал в ладони все это время, зная, что оно понадобиться. Хрустальный щелчок открывающейся пробки прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине комнаты. Сладковатый, душный аромат ванили, сандала и чего-то неуловимого, пряного заполнил пространство между ними. 

Чонгук вылил масло на свои длинные пальцы, и Чимин, не видя, а лишь чувствуя, замер в ожидании. Первое прикосновение к его анусу было шокирующим – нежным, влажным, неумолимым. Кончик смазанного пальца уперся в напряженное мышечное кольцо, не проникая, а лишь воля по нему, вокруг, рисуя невидимые круги, заставляя мышцы бешено пульсировать и сжиматься в тщетной попытке защититься. 

– Видишь, как твое тело жаждет меня? – голос Чонгука был низким, густым, как сам воздух в комнате. Он говорил прямо в его ухо, его губы почти касались раковины. – Оно еще пытается сопротивляться, а эта упрямая, тугая плоть… она уже плачет от желания. Она уже хочет, чтобы ее растянули, чтобы ее наполнили. Чтобы ее испортили.

И он начал входить. Медленно. Неумолимо. Подушечка его пальца преодолела первое сопротивление, и Чимин вскрикнул, впиваясь пальцами в бархат. Было тесно, непривычно, почти больно, но боль тут же растворялась в волне порочного удовольствия, когда палец проникал глубже, растягивая его изнутри.

– Вот так… – Чонгук ввел палец до конца, и Чимин почувствовал, как его внутренности приспосабливаются к незваному гостю. – Черт, ты туже, чем я думал. Мне придется поработать, чтобы подготовить эту роскошную дырочку для моего члена.

Он начал двигать пальцем — нежно, но настойчиво, вкручивая его, растягивая узкий проход. Затем он добавил второй. Боль стала острее, и Чимин застонал, пытаясь отстраниться, но железная рука на его спине прижала его еще сильнее.

– Терпи, – приказал Чонгук, и в его голосе не было жестокости, лишь холодная, хирургическая точность. – Я не причиню тебе вреда, которого ты не заслужил. Я просто сделаю тебя идеальным. 

Его пальцы скользили внутри, раздвигая, нащупывая. И тогда он нашел это. Ту самую точку. Резкий, электрический разряд пронзил Чимина от основания позвоночника до самых кончиков пальцев. Он взвыл, его тело выгнулось в судорожной дуге, совершенно непроизвольной.

– Ага, вот она, – голос Чонгука прозвучал с удовлетворением охотника, нашедшего логово зверя. – Твоя самая уязвимая точка. – Он снова нажал на простату, и Чимин закричал, его член болезненно пульсировал, выделяя смазку на бархат дивана. – Сейчас ты кончишь, просто от того, что я играю с твоей простатой. Ты этого хочешь? Хочешь обкончать диван, от одних только моих пальцев внутри своей растянутой дырочки?

Чимин не мог ответить. Его мир сузился до этого пронзительного, невыносимого наслаждения, до голоса в его ухе и пальцев, терзающих его изнутри. Его бедра начали сами двигаться навстречу этим толчкам, его стоны стали мольбами.

И тогда он кончил. Без единого прикосновения к его члену. С криком, в котором было и отчаяние, и освобождение, его тело взорвалось, оставляя белые полосы на темном бархате.

Чонгук медленно, с едва слышным влажным звуком, вынул пальцы. Он развернул Чимина лицом к себе. Его глаза были стеклянными от пережитого пика, слезы смешали черную подводку в грязные потеки на белом гриме. Чонгук смотрел на него с нескрываемым торжеством и одержимостью.

– Идеально, – повторил он, проводя большим пальцем по его разбитым губам. – Теперь ты готов. Теперь я войду в тебя, и ты примешь меня до конца. Потому что ты мой. С этого момента и навсегда.

Чонгук смотрел на него с немым восхищением, наблюдая, как грудь Чимина вздымается в попытке отдышаться. Слезы, смешанные с подводкой, оставили на его лице грязные черные дорожки, превращая образ безупречной Санта Муэрте в нечто человеческое, разбитое и невероятно прекрасное в своей уязвимости.

– Ты даже в разрушении идеален, – прошептал Чонгук, его голос был низким и полным одержимости. Он медленно наклонился, стирая большим пальцем одну из слез, размазывая ее еще больше по искусственной белизне. Его взгляд был прикован к его губам – раздавленным, алым, беззащитным.

Он не стал целовать его сразу. Он дышал на его губы, заставляя Чимина чувствовать каждую частичку своего теплого, спертого дыхания, пахнущего виски и влажной ночью. Это была пытка ожиданием, сладкая и невыносимая.

– Я хочу почувствовать вкус твоего падения, – наконец выдохнул Чонгук и приник к его губам.

Этот поцелуй был иным. Не яростным захватом, а медленным, глубоким, почти исследовательским. Он пил его, как изысканное вино, ощущая вкус слез, соленый и горький, вкус его собственного размазанного блеска для губ и что-то еще, чистое и уязвимое — душу Чимина, отданную ему на растерзание. Его язык скользил с властной нежностью, заставляя Чимина отвечать, слабый стон застрял у него в горле.

Его глаза, темные и бездонные, сияли в свете свечей.

– А теперь, – его рука скользнула в волосы Чимина, не сжимая, а просто занимая позицию, заявляя право. Его голос был мягким, но в нем звучала стальная нить приказа, не терпящего возражений. – Я хочу посмотреть, как эти ангельские губы обвиваются вокруг меня. Опустись на колени, Чимин. Покажи мне, насколько ты благодарен за то, что я сделал с тобой.

Он мягко, но неумолимо надавил на его затылок, направляя его вниз. Чимин, все еще дрожащий от пережитого экстаза, позволил своему телу подчиниться. Его колени мягко коснулись прохладного, пыльного пола. Он оказался прямо перед Чонгуком, на уровне его пояса.

Чонгук расстегнул пряжку своих брюк, и звук молнии прозвучал оглушительно громко. Он освободил свое возбуждение – твердое, тяжелое, с блестящей каплей влаги на кончике. Запах был чистым, мужским, смешанным с дорогим мылом и чем-то неуловимо диким, что заставило сердце Чимина бешено заколотиться.

– Не бойся, – прошептал Чонгук, проводя пальцем по его щеке, а затем опуская его, чтобы собрать ту самую каплю с своего члена. Он смазал его губы, и Чимин почувствовал солоноватый, мускусный вкус на своем языке. – Просто откройся для меня. Прими меня. Я хочу видеть, как твои губы, которые только что молились, теперь служат мне.

Его рука в волосах сжалась чуть сильнее, направляя его. Чимин закрыл глаза, сделав последний глубокий вдох, и покорно, почти благоговейно, обхватил его губами кончик. Он был горячим, пульсирующим. Чонгук тихо застонал, и этот звук наполнил Чимина странным чувством власти.

– Да… вот так, – его голос был хриплым. – Медленно. Опускайся глубже. Дай мне почувствовать все твое тепло.

Чимин повиновался, стараясь расслабить горло, чувствуя, как его заполняет. Его руки инстинктивно поднялись и ухватились за бедра Чонгука, чтобы удержать равновесие в этом новом, унизительном и невероятно возбуждающем положении. Он двигался в ритме, который задавал ему Чонгук легкими движениями бедер и нажимом руки в его волосах.

– Боже, ты прекрасен в этом, – бормотал Чонгук сверху, его взгляд прикован к тому, как его член исчезает между этих размазанных, грешных губ. – Твои губы созданы для этого. Для того, чтобы поклоняться мне. Ты глотаешь меня так жадно… Как будто я твое единственное спасение.

Слезы снова выступили на глазах у Чимина, но на этот раз не от боли или переполнения, а от подавляющей интенсивности момента. Он чувствовал себя одновременно униженным и вознесенным, разбитым и цельным. И в глубине души он знал, что ничто и никогда не будет иметь большего смысла, чем эта покорность в полумраке заброшенного дома, под тяжелым, одобряющим взглядом человека, который стал его дьяволом и божеством в одном лице.

Воздух был густым, сладким и порочным. Чимин, стоя на коленях, чувствовал, как дрожь пробегает по всему телу. Его губы онемели, разум плыл.

– Ты был так прекрасен, – голос Чонгука прозвучал сверху, низкий и полный удовлетворения. Он мягко высвободился, и влажный звук заставил Чимина сглотнуть.

Прежде чем он смог что-то понять, сильные руки подхватили его и с легкостью поставили на ноги, развернули и наклонили вперед, прижав к прохладной бархатной спинке дивана.

– Я… я не могу… – попытался протестовать Чимин, его тело еще трепетало от предыдущего потрясения.

– Можешь, – парировал Чонгук, его руки легли на бедра Чимина, властно фиксируя его в позе раком. – И будешь. Для меня ты сможешь все.

Чимин почувствовал, как напряженный, мокрый кончик члена упирается в его расслабленное, но все еще чувствительное отверстие.

– Подожди… – панически выдохнул он. – Чонгук, пожалуйста…

– «Пожалуйста» что, малыш? – Чонгук наклонился, его губы коснулись его уха. – «Пожалуйста, остановись»? Или «пожалуйста, не останавливайся»?

Он медленно, но неумолимо начал входить. Ощущение заполненности, уже знакомое, снова захлестнуло Чимина волной огня.

– А-а-а… нет… так глубоко… – его собственный стон прозвучал в его ушах приглушенно и постыдно.

– Так глубоко, как только можно, – поправил его Чонгук, его голос дрожал от наслаждения. Он начал двигаться, и каждый толчок бил точно в цель. – Скажи мне, что ты чувствуешь.

– Я… я не могу… – Чимин закусил губу, пытаясь сдержать крик.

– Можешь. Говори.

– Я чувствую… тебя… везде… – выдавил он, и его тело выгнулось, когда Чонгук вошел особенно глубоко. – Боже, пожалуйста, еще… вот там!

Его собственные мольбы смешались со стонами. Адреналин и боль превратились в чистейший, неконтролируемый кайф.

– Да? Здесь? – Чонгук ускорился, целенаправленно стимулируя его простату.

– Да! Да, вот там! Не останавливайся! – Чимин уже не думал о стыде, он был готов на все, лишь бы это не прекращалось. Его предплечья соскользнули с дивана, он почти лежал на нем, полностью отдаваясь властным толчкам. – Чонгук, я… я сейчас…

Волна накатила изнутри, сухая и сокрушительная. Его тело сжалось в немом крике, мускулы живота болезненно напряглись, сжимая Чонгука внутри него. Слезы текли по его лицу беззвучно.

– Кончил… – выдохнул он, обессиленно. – Больше не могу…

Но Чонгук не остановился. Его движения стали еще более настойчивыми, он знал, что может дать ему больше.

– Можешь, – снова повторил он, его дыхание было горячим на его шее. – Для меня ты выдержишь все. Кончи для меня еще раз. Я хочу это видеть.

– Не могу… слишком… чувствительно… – рыдал Чимин, его тело вздрагивало от каждого движения.

– Умоляй меня.

– Пожалуйста… – всхлипнул Чимин, его разум помутнел. – Пожалуйста, заставь меня кончить… Сделай это… Я сделаю все, что захочешь…

Эти слова стали магическим заклинанием. Чонгук изменил угол, и новая, еще более мощная волна наслаждения вырвалась из Чимина на этот раз с его семенем, пачкающим бархат. Его крик сорвался в беззвучный хрип.

Вид этого, ощущение горячих судорог и полной отдачи стали последней каплей для Чонгука. Он с силой вогнал себя в него, его собственное тело напряглось.

– Вместе… — прохрипел он. – Прими все мое…

Его низкий стон слился с тихим плачем Чимина, когда он заполнил его изнутри, пометив как свою собственность. Он медленно вышел, и Чимин безвольно рухнул на диван, дрожа и пытаясь отдышаться.

Чонгук смотрел на него — разбитого, плачущего, покрытого его отметинами, — и его глаза горели не триумфом, а чем-то более темным и абсолютным.

– Теперь ты мой, – прошептал он, проводя рукой по его мокрой спине. – Окончательно и навсегда.

Наступила тишина, нарушаемая лишь их неровным, спорящим дыханием и потрескиванием воска. Чонгук медленно опустил голову ему на плечо, его губы коснулись ключицы в почти нежном, благодарном жесте.

Они лежали так, сплетенные в клубок конечностей и бархата, в эпицентре хэллоуинского алтаря. Мир снаружи, с его паникой и хаосом, перестал существовать. Были только они, запах секса и воска, и пляшущие тени на стенах, запечатлевшие их грех.