Счастливы

Сонхва давно не был на таких мероприятиях. Слишком шумно, воздух ещё хранил летнюю жару, но уже пах свежестью и пивом, полуночное освещение казалось сказочно красивым. Все сейчас ощущалось так нереалистично, будто в долгом, глубоком сне. Сонхва не верил. Казалось, он уснул в номере своего отеля, и все остальное лишь выдумка.

Особенно остро он сейчас сомневался в реальности Хонджуна. Тот полностью, кажется, отдался музыке, его рыжие волосы двигались в такт хаотичной мелодии, глаза прикрыты. Тело – волна, цунами, сбивающее энергией. В него, такого самозабвенного и уверенного, невозможно не влюбиться. Невозможно без оглядки делить его с этим персональным раем. И как же Сонхва утопает в нем каждой клеткой, всем своим, одиноким прежде, сердцем.

- Ты любуешься им, ничего вокруг не замечаешь, - Уен даже не смеется, просто берет Сонхва за руку, сжимая пальцы.

- Потому что он…Мой. А я все не могу в это поверить.

           Признание с губ срывается само собой. Сонхва даже стыдно за собственные мысли, идущие из позорных глубин души, где никогда не любили, где страшно было остаться в одиночестве. И с каждым днем верится все сильнее, будто с Хонджуном жизнь стала чуть спокойней, робкая уверенность в завтра рождается в его руках.

- А придется.

           Сонхва ловит чужой взгляд между сбитых нот и замирает. Ведь даже сквозь искры музыкального сумасшествия, Хонджун все равно видит его, рукой машет, как птицы крыльями. И все остальное – неважно, утопает в этой улыбке, в простой принадлежности одному лишь ему. Пак влюблен. Во всех вариациях нового, пугающего чувства. Оно такое всепоглощающее, что нет сил сопротивляться, только плыть по течению.

           Уен с Саном пляшут под биты, крутятся, как две юлы, а Сонхва смеется, оставшись возле барной стойке.

- Дети, - хмыкает под нос, наслаждаясь одиночеством.

           Уену сейчас хорошо, мышцы расслабляются, ноги быстро-быстро топчутся на месте в каком-то диком, неумелом танце, но довольном, искреннем. Он виснет на Сане, иногда игриво прикусывает того за руку, как котенок, призывающий к веселью. А Чхве придерживает за талию, глаза теплые, как мед, согревают. Он шепчет что-то, пока пальцы скользят вверх-вниз, тормозят чужую энергию.

           Сан наклоняется ближе, прижимает к себе, утыкаясь лбом в изгиб шеи. Кажется, он пытается надышаться чужим запахом, насладиться теплом, дать им обоим островок спасения, Уен ластится послушным котенком. Сонхва отворачивается, в этом хаосе им определённо нужно уединение.

- Можно с Вами познакомиться? – низкий голос прерывает идиллию.

           Незнакомый. Сонхва даже сфокусироваться не может толком, внимание ускользает, оставляя лишь дискомфорт на подкорке. К черту. Подальше отсюда, нужно скорее отказать, скорее сбежать.

- Нет, я наслаждаюсь гордым, непокорным одиночеством.

           Незнакомец выгибает бровь, протягивая какой-то коктейль.

- Я не помешаю, какой толк от одиночества на таком-то мероприятии?

- Толк в том, чтобы случайный тупой еблан не получил стаканом по голове. Брысь.

           Сонхва не заметил, как программа Хонджуна закончилась, как он спустился к зрителям и нашел его. Но пламя, заполняющее все пространство, он почувствовал довольно отчетливо, оно не действовало подавляюще на Сонхва, наоборот, он отвел плечи назад, приподнял подбородок. Взгляд был испытывающий, высокомерный, совсем новая эмоция, прежде закрытая для Сонхва.

- Думаю, Вам доходчиво объяснили.

           Это была не покорность, но и не самостоятельность в прямом смысле. Равенство. Сонхва четко осознавал, что за его спиной есть тот, кто защитит от любой помехи, будет рядом, когда нужно будет больше всего. Хонджун обошел парня, вставая ближе к Сонхва, рука заняла место на чужой талии, огладила бедро. Он отвлекал, полностью и безраздельно воровал внимание, Сонхва реагировал полнейшим забвением.

- Ты мое спокойствие.

           Куда-то над ухом, когда снова миром правит личная тишина, никто не смеет мешать, приближаться в их владения. А у Хонджуна сердце навылет, он прежде не ревновал, не доказывал публично, что Сонхва – его все. Но сейчас это получилось позорно естественно, как вставать по утрам, как целовать своего возлюбленного. Защищать то, что важнее всего, не так страшно. И это единственное, что имеет смысл. Быть рядом. Хранить бережно то, что построили.

- Я люблю тебя, - Хонджун целует в плечо, глаза огромные и честные.

- Я тебя тоже. Больше всего на свете.

 - Как мило. Признаемся друг другу, пьяные и счастливые.

           Сонхва смеется, прикрывая глаза и обнимая за шею, утягивая в медленный танец прямо на месте. Он невозможно близко, а руки играют с волосами на затылке, заставляя Кима покрываться мурашками и довольно мурчать. Идиотские чувствительные точки. Для Хонджуна эти прикосновения были сейчас необходимостью после тяжелого дня, эмоционального выступления. И Сонхва умело находил нужные места, где особенно требовалось сейчас тепло.

           Сонхва заметил, как чужие движения замедлились, как улыбка стала сонной, но довольной. Такие плавные изменения сигналили об одной простой вещи – безопасность. Где бы они ни были, Хонджуну было спокойно с ним.

- Домой пора, да?

           Ким кивает, он будто плывет, когда подходит к Сану, обнимает того и шепчет «с днем рождения!». Сюрприз явно удался, для всех и каждого, Чхве целует алые щеки, прежде чем отпустить домой, распрощавшись.

           Город засыпает, утомленный летней жарой, но Хонджун в машине становится бодрее. Он шутит, с энергией рассказывает, как болит его горло, как ноют все части тела и сумасшедше бьется сердце. И не замолкает ни на секунду, особенно видя, как улыбается Сонхва. Одобрительно, поддерживающе. Вот она – любовь. Вдохновляющая, яркая. Она заставляет сейчас ехать в машине под глупые песни и говорить, говорить, говорить, пока дыхание не собьется.

           Детское счастье с привкусом свободы. И Хонджун растворяется в нем целиком.

           Полностью растворяется, когда целует Сонхва в коридоре своей квартиры, задыхается нежностью и усталостью, а отпустить невозможно. Он сейчас на состоит из нервов и обожания, дико, невыносимого, настолько яркого, что сводит все тело. Сонхва приходится наклониться, придержать Хонджуна за талию, чтобы тот не рухнул прямо сейчас.

- Вечно ты удерживаешь меня, как будто я сахарный, - возмущается себе под нос, тянется, как цветок к солнцу.

- Потому что ты сахарный.

           Хонджун плавится, сдается ласкам. Он сейчас живая, трепещущая слабость, и ничего не мешает ему наслаждаться этим моментом. Ничто, кроме желания быть еще ближе. Он нагло перемещает руки на бедра Сонхва, сжимая их немного сильнее, чем прежде.

- Ты мое сокровище, мой лучший выигрыш.

           Он тянет Сонхва на кровать, спотыкаясь о мебель, словно не изучил собственную комнату до мелочей. Нет, он сейчас где-то между вечностью, в персональном вакууме. Вместе с тем, кого любит до мурашек. Пак не отступает, не позволяет расстоянию увеличиться, он отражается в темных глазах Хонджуна.

- Не уходи. Никогда. Останься со мной до зимы и после.

           Хонджун звучит ранено, самым искренним страхом. Обнимает крепко, покрывает поцелуями шею, открытые плечи. И боится отпустить даже на мгновение.

- Я никуда не денусь.

- А когда отпуск…? – Хонджун заканчивать не хочет, прикусывает собственный язык.

- Мы решим, когда проблема постучится в дверь. Если бы я попросил – ты бы уехал со мной?

           Хонджун кивает, так быстро, будто пытается смахнуть все сомнения, но их и нет. Он бы бросил все, собрал только дорожную сумку и воспоминания. Здесь нечего терять, нечего искать опять. Сонхва же выбор и решение. Он за ним в океан, в самую бурю. И в спокойную гладь.

           Сонхва оказывается сверху, наблюдая, как Хонджун сонно моргает. Он смеется, обводя нос и губы мягкими движениями, лаская, убеждаясь в новой реальности. Где его альфа лежит, послушный и счастливый. Где завтра – лишь новый день.