Сценарий для двоих

Это было в вагоне для вечеринок. Самый дальний диван.

Голографические огни вырисовывали в воздухе геометрические узоры, разливаясь пурпурными, синими, золотыми вспышками. Музыка — бархатная, низкая, тягучая как мёд, пропитывающая стены вагона. Воскресенье сидел на диване, вытянув длинные ноги, раскинувшись, как будто вагон принадлежал только ему.

Твои руки — тёплые, живые, бесцеремонные — медленно скользили по его груди, по тонкой ткани рубашки, что скрывала под собой инопланетную кожу, скрывала дрожь в каждом вдыхании. Ты чувствовала, как под твоими пальцами бьётся его сердце — быстрое, неровное. Будто он загнан в клетку.

Будто?

— Тебе некуда бежать, птенчик, — твой голос почти шёпот, смех, капля яда, медленно растекающаяся по его венам.

Он откинулся на спинку дивана. Дыхание вырвалось дрожащим вздохом. Маленькие, похожие на игрушечные, крылья у него на голове чуть вздрогнули, неуверенно приподнялись, а потом резко, панически схлопнулись перед лицом, словно он пытался спрятаться за ними, как ребёнок.

— Ты думаешь, что тебя не выдаст это? — Твои пальцы легко касаются тонких перепонок крыльев, чувствуя, как они дёргаются под прикосновением.

Воскресенье вздрагивает всем телом, пытается спрятаться глубже, отстраниться от тебя как можно дальше, но за его спиной — ничего, кроме бархатной ткани дивана.

В ловушке.

Ты скользишь пальцами выше, по его ключице, шее, щекам. Медленно твои руки отодвигают крылья от лица Воскресенья, пока они начинают панически дрожать. Губы почти касаются его уха, дыхание горячей нитью ложится на кожу.

— Или вот это? — Одна рука медленно скользит вниз, очерчивая пальцами контур подбородка. Обхватывая рукой шею, его дыхание сбивается.

И когда он снова сжимает крылья у лица, даже несмотря на то, что другой рукой ты все ещё придерживаешь одно из них, видишь, как сильно он старается спрятаться, ты понимаешь — он ломается.

Осталось лишь чуть-чуть надавить.

Ты улыбаешься, отпуская его, начинаешь опускать обе свои руки ниже. Твои пальцы — лёгкие, тёплые, бесстыдные — играют с тонкой тканью его рубашки, едва касаясь кожи под ней. Воскресенье весь напрягся, как натянутая струна. Кажется, ещё немного — и он зазвенит от одного твоего движения.

Приближаешься ближе, снова раздвигая его крылышки. Ваши лица близко. Твоё дыхание — горячее, ленивое, дразнящее — касается его щеки, а затем чувствительной кожи его уха. И когда ты, почти невинно, проводишь языком по этой точке, ощущаешь, как он вздрагивает — это ломает его.

Глухой, прерывистый стон вырывается из его груди, срывается с губ, и он тут же зажимает рот рукой, а крылья дергаются, нервно трепеща.

Ты смеёшься. Тихо, довольно, опасно.

— Тише, Воскресенье, — шепчешь ты, касаясь губами края его уха. — Или хочешь, чтобы экипаж увидел, в каком ты положении сейчас?

Он шумно втягивает воздух, но ничего не отвечает. Потому что знает: ты права. Потому что знает: он не сможет продолжать контролировать себя, если ты продолжишь.

Ты чувствуешь, как он дрожит под тобой. Совсем немного, едва заметно — как пламя свечи, потревоженное дыханием.

Твои пальцы — тёплые, жадные — вновь скользят ниже, ещё ниже. По груди, по животу, по бедру, с ленивой небрежностью очерчивая его силуэт. Ты не торопишься. Ты изучаешь. Ты берешь свое время. Воскресенье напряжён, как будто пытается удержать в себя в своих же собственных рамках. Его крылья дрожат, сжимаются, расправляются, снова сжимаются, и ты не можешь не улыбнуться.

— Дыши, птенчик, — твой голос — ласковый, но не терпящий возражений.

Ты опускаешься чуть ниже, облизывая губы.

— А теперь скажи мне, как сильно ты хочешь, чтобы я остановилась?

Он открывает рот, но звук не выходит. Его лицо спрятано за крыльями, но ты знаешь — он не хочет, чтобы ты видела, каким он стал благодаря тебе. Скользишь ногтями по его животу, чуть сжимая ткань рубашки.

— Если промолчишь, я решу, что мне стоит продолжать.

Воскресенье вцепляется пальцами в край дивана, дыхание прерывистое, судорожное.

Но ответа ты так и не получаешь.

Только стон. Глухой, задушенный, хриплый.

Ты улыбаешься.

— Я тебя услышала.

Резко хватаешь его за запястье, заставляя оторвать руку от губ.

— Если не можешь молчать, пусть весь Экспресс услышит, что я с тобой делаю.

Ты чувствуешь, как он замирает — словно пойманный зверь, осознающий, что любая попытка вырваться лишь сильнее затянет петлю.

Но разве он хочет вырываться?

Его крылья всё ещё подрагивают, словно он борется с собой, а пальцы стискивают ткань дивана с такой силой, будто от этого зависит его жизнь. Он дрожит, и ты это обожаешь.

— Ну же, Воскресенье, — твои губы касаются его уха, обжигают горячим дыханием. — Ты ведь можешь быть послушным? Или мне придется тебя проучить?

Ты чувствуешь, как он судорожно вдыхает, и, прежде чем он успевает сказать хоть слово, ты толчком валишь его на диван, нависая над ним полностью. Воскресенье вскрикивает — не от боли, от неожиданности. Ты сжимаешь его запястья над головой, не давая ему закрыть лицо руками, не давая спрятаться. Его крылья нервно дергаются.

— Покажи мне себя, — шепчешь ты, пристально глядя в его глаза.

Он борется с собой, ты видишь это. Он не привык к тому, что контроль не в его руках, но что-то в твоем голосе, в твоих руках, в твоем взгляде заставляет его дрожать сильнее.

— Ты… — Голос его ломается, срывается, он пытается говорить, но ты не позволяешь.

Ты медленно наклоняешься к нему, ведя языком по линии его шеи, чувствуя, как его пульс бьется пол кожей.

— Хочешь сказать мне что-то, Воскресенье? — Ты чуть сжимаешь его запястья сильнее.

Он прикусывает губу, пытаясь заглушить стон, но ты видишь, как его грудь тяжело вздымается, как крылья судорожно дергаются. Ты резко отстраняешься, отбрасывая его руки, и Воскресенье тут же закрывает лицо ладонями, тяжело дыша.

— Хм. — Ты усмехаешься, наблюдая за ним. — Даже не знаю, заслужил ли ты, чтобы я продолжала.

Его дыхание рваное. Он медленно убирает руки от лица, смотрит на тебя.

— Ты… — Он сглатывает, голос хриплый, — ты должна сейчас остановиться.

Ты улыбаешься, хищно, самодовольно.

— О, Воскресенье, — ты проводишь пальцем по его губам, замирая у уголка рта. — Ты так уверен в этом?

Ты улыбаешься, медленно скользя пальцами вниз, туда, где его тело уже выдает его состояние лучше любых слов.

— Уверен? — Твой голос бархатный, дразнящий, с ноткой вызова. — Тогда почему ты так дрожишь?

Ты слегка царапаешь ногтями ткань его брюк, совсем чуть-чуть, едва ощутимо — но этого достаточно. Воскресенье вскидывает голову назад, дыхание срывается с губ. Его крылья вздрагивают и распахиваются, будто не могут сдержать переполняющего его напряжения.

Ты проводишь языком по его кадыку, нежно, почти невинно.

— Если хочешь, чтобы я продолжила, скажи.

Ответа не следует, только тяжелый и глухой стон, пока твоя рука бесцеремонно скользит по паху Воскресенья. Ты облизываешь губы.

— Ну же, будь хорошим мальчиком, — твой голос становится мягким, почти ласковым, но в нем слышится абсолютная власть.

Он лежит под тобой, его дыхание сбивается, а в янтарных глазах вспыхивает предвкушение. Воскресенье не сопротивляется — наоборот, в его взгляде читается немая просьба. Ты видишь, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он напрягается, ожидая твоих следующих слов.

Ты опускаешься чуть ниже, так, чтобы твои губы оказались у самого его уха, и шепчешь:

— Удовлетворяй себя сам. Я просто посмотрю.

Ты отстраняешься, усмехаясь, наблюдая, как его дыхание становится тяжелее. Воскресенье не колеблется. Покорно, без слов, он делает то, что ты велела. Его пальцы медленно скользят к пряжке ремня — золотая фурнитура звенит в тишине, когда кожаный пояс размыкается.

— Не стесняйся, — ты садишься на стол напротив, намеренно медленно разводя колени. Твой корпус слегка откинут назад, опираясь на ладони — идеальная поза для наблюдения.

Он закусывает нижнюю губу, освобождая пульсирующий член из-под ткани брюк. Его кисть охватывает основание — ты видишь, как капля влаги уже блестит на головке.

— Ого-о-о… — Ты томно выдыхаешь, когда его рука начинает медленное движение вверх.

Его запястье изгибается с грацией музыканта — большой палец проводит по уздечке, заставляя его голову запрокинуться.

— Ах… Чёрт… — Его стон глухой, сдавленный, он пытается сдержать себя. Напрасно.

Ты проводишь языком по верхней губе, наблюдая, как его рука ускоряется.

— Ты представляешь, что это моя рука?

Его веки дергаются, когда твоя ладонь скользит по собственному бедру, имитируя ритм.

— Или может… Мой рот? — Ты приоткрываешь губы, демонстративно выдыхая воздух.

Его живот напрягается, когда кулак сжимает член сильнее — ты видишь, как вены на тыльной стороне его руки выпирают от усилия.

— Да, вот так… — Твой шепот подстегивает его.

Его движения становятся резче, менее аккуратными — пальцы скользят от предэякулята, мокрый звук заполняет вагон.

— Кончай, — приказываешь ты, и он срывается в крике, спина выгибается дугой, когда струи горячего семени падают на его живот и рубашку.

Ты ухмыляешься, видя, как его грудь тяжело вздымается.

— Прекрасное шоу, птенчик.

Ты медленно проводишь пальцем по своему бедру, наблюдая, как его взгляд прилипает к этому движению.

— На колени, — твой голос звучит мягко, но в нем нет места для возражений.

Воскресенье встает, обходя стол и поворачивая тебя к себе. Его движения немного скованы — ты видишь, как его член уже снова напрягается, предательски выдавая его. Он опускается перед тобой, его ладони ложатся на твои бедра, пальцы впиваются в кожу.

Ты откидываешься назад, опираясь на стол, и разводишь ноги шире. Он снимает с тебя бельё.

— Покажи, на что ты ещё способен, — шепчешь ты, чувствуя, как его дыхание обжигает твою кожу.

Первое прикосновение его языка — медленное, пробующее, от основания к верху, заставляющее тебя вздрогнуть.

— Хорошо… — Ты проводишь пальцами по его волосам, слегка направляя его.

Он послушно углубляется, его язык становится увереннее — широкие, медленные движения, затем легкие круги вокруг клитора. Ты чувствуешь, как его руки сжимают твои бедра сильнее, когда ты непроизвольно толкаешься ему навстречу.

— Да, вот так… — Твой голос дрожит, когда он вводит два пальца внутрь, совмещая это с мягкими посасывающими движениями губ.

Ты сжимаешь его голову бедрами, твои пальцы запутываются в его волосах. Он стонет, его горячее дыхание смешивается с твоей влагой — ты понимаешь, как в этот момент его член напряженно пульсирует между его собственных бедер, но не даешь ему даже прикоснуться к себе.

Его язык работает усердно — то широкие плоские движения, то быстрые мелкие касания кончиком заставляющие твое тело вздрагивать.

— Ч-чёрт, ты слишком прекрасен в этом… — Ты тяжело дышишь, чувствуя, как волна удовольствия начинает собираться внизу живота. Ты кончаешь со стоном, закрывая себе рот рукой.

Быстро опомнившись, ты отстраняешься, заставляя его застонать от разочарования.

— На сегодня хватит, — ты спрыгиваешь со стола, натягивая бельё обратно и поправляя юбку.

Он остается на коленях, его грудь тяжело вздымается, глаза темны от возбуждения.

— До следующего раза, птенчик.

Ты проводишь пальцем по его губам, стирая блеск твоей влаги, и уходишь, оставляя его в одиночестве сего неутоленной грешной потребностью. А за спиной слышишь его сдавленный стон и глухой удар кулака об пол.