Сашенька

Савва Николаевич Падов шел в свою квартиру на окраине Москвы и пил водку “Архангельская” прямо из горлышка. Несколько часов назад он поругался с девушкой, о которой думал и мечтал последние полтора года. Любовь эта носила созависимый и болезненный характер, но Савва Николаевич не умел любить по-другому. Падов поехал провожать даму до вокзала, но в какой-то момент, обуреваемый чувствами, выбежал из вагона, оставив девушку в недоумении и с тяжелым рюкзаком. С любовью всей жизни Савва Николаевич даже не попрощался. Постояв пару минут на платформе и осознав, что натворил, он поднялся из метро и пошел за водкой. Падов сел на зеленую полуразвалившуюся лавку прямо напротив магазина и привычным движением сорвал крышку. Жидкость обожгла глотку и тут же начала оказывать успокоительное действие. Даже если не брать трагическую ситуацию с девицей, нервы нашего героя последнее время были явно расстроены. С Саввой Николаевичем в последнее время начали происходить тревожные и пугающие его состояния. Он не был склонен к мистике, но он начинал замечать вокруг себя, когда оставался один, всякие странности. Какой-то нехороший туман клубился по углам квартиры и в черепной коробке. Надо отдать должное, между бутылкой и посещением психотерапевта Падов уверенно выбрал первый вариант.

Двухкомнатная квартира Саввы Николаевича досталась ему от бабушки.

Прожив большую часть жизни в обоссанной хрущевке, он очень полюбил новые московские дома. В тот вечер лампочка над входом в подъезд быстро и тревожно мигала. Прямо у входа были разбросаны пустые пивные бутылки.

- Пьяное быдло никак не уймется, - прошипел Савва Николаевич - он часто стал разговаривать сам с собой в эти месяцы.

На клумбе возле подъезда сидел огромный иссиня-чёрный ворон и осуждающе смотрел на нетрезвого человека. Падов почувствовал внезапное раздражение.

- Ууу, проклятая птица, невермор ебаный!

Савва Николаевич кинул в горевестника какую-то лежащую поблизости палку и промазал. Ворон с громким карканьем взмыл в ночное московское небо. Датчик пискнул, открывая вход в подъезд.

Лифт. Потом длинный коридор. Дверь в квартиру распахнулась. В ноздри ударил какой-то тяжелый гнилостный запах. Падов сразу почувствовал, что он не один в помещении. Он захлопнул входную дверь и быстрыми шагами, не разуваясь, прошел по немытому неделями полу на кухню. В кресле возле заваленного пустыми бутылками и остатками еды стола сидел уже немолодой мужчина. На лице его были смешные усы щеточкой. На груди была совсем не идущая его солидному возрасту футболка с логотипом группы Death in june. И уж совсем нелепо смотрелась красная повязка на плече. В белом круге на ней были изображены хорошо известные Падову буддистские символы. Было сразу понятно, что этот господин сидел уже не первый час и ожидал Савву Николаевича. Хозяин квартиры явно не был удивлён, обнаружив в своем доме незваного гостя.

Мужчина как-то озабоченно посмотрел на вошедшего на кухню Падова и сразу заговорил:

- Cлушай, ты зря вот так вот убежал от неё. Надо было нормально попрощаться.

Падов ничего не ответил. Он плюхнулся в кресло и налил в гранёный стакан “Архангельскую”. Через несколько минут гость снова заговорил:

- Кстати, ворон, до которого ты доебался - это же не про невермор, не про Эдгара По вообще. В арийской культуре эта птица - вестник Вотана. 

Странный мужчина вдруг начал декларировать пафосным голосом: 

Внезапно, в горькой ночи

Вижу Знак Вотана, окруженный немым сиянием

Гость на несколько секунд закашлялся, а потом продолжил:

- Знаешь, я тоже своего рода поэт и кое-что понимаю в сакральных символах. Многие честные патриоты даже и теперь рисуют знак Вотана в виде ворона на своих знаменах. Представляешь, в прошлом году на Русском марше в Люблино мы строимся в колонну. Все кричат: “Русские вперёд, русские вперёд”. Я расчувствовался, значит, вскидываю правую руку и говорю…

- Заткнись, дурак.

Мужчину, казалось, не смутила резкая реплика Падова. Он даже немного улыбнулся.

- Ты не Падов, ты у нас Десадов.

- Тупой. Тупой. Тупой каламбур.

Гость изобразил руками знак закрывающего рот ключа, а потом как бы выкинул невидимый предмет в переполненный мусорный пакет. Помолчали. Падов пил свою водку и смотрел на портрет Достоевского над холодильником. Через какое-то время его собеседник заметил взгляд Падова и снова подал голос.

- Ты же знаешь, что я в свое время написал целую книгу про борьбу. Для юбилейного тиража люди из райхканцелярии приготовили шикарную мелованную бумагу. Поскольку в июне 1945 по определенным…эм…обстоятельствам выпускать мою вещь было уже не актуально, эту прелестную бумагу использовали для печати собрания сочинений Достоевского. Интересное совпадение. Федору Михайловичу должно было быть приятно, что наши имена оказались рядом.

- Ты же просто ебаный голос в моей собственной голове!

- Слушай, я знаю, что ты не любишь жечь мосты. Завтра у нее будет другое настроение - непременно напишет тебе “как дела” или “что делаешь? Мне скучно”. А этими своими истеричными выбеганиями из вагонов ты только закрываешь все двери. Ты же сам говорил и писал, что любишь ее - голос незнакомца сочувственно дрогнул.

- Любишь? - Падов ухмыльнулся и вылил себе в горло очередные сто грамм. Внезапно алкогольная ярость охватила его. 

- Любовь - это для гомиков - крикнул он и бросил пустой стакан в стену. Лицо Саввы Николаевича исказило несимметричной гримасой ненависти.

- Ты в порядке? - усатый мужчина тревожно посмотрел на Падова.

- Да. Да. В полном - медленно сказал Савва Николаевич и сполз со стула на пол. Там и нашла его в середине июня старенькая мама. Медики потом скажут, что произошел острый инсульт. Что-то взорвалось в голове у Падова и больше он никогда не был живым. Наследственный алкоголизм и “Архангельская” сделали свое черное дело.

***

За два дня до своей смерти он стоял перед зеркалом и напряжённо вглядывался в свое тридцатипятилетнее лицо. Ничего хорошего Савва Николаевич с той стороны зеркала не видел. Он отвратительно пил уже несколько недель. Мешки под глазами и нездоровый цвет лица намекали на проблемы с почками. К сожалению, обстоятельства Падова были таковы, что ему обязательно нужно было выглядеть в ближайшие несколько суток свежим, молодым и красивым. Выглядеть самым лучшим. Два дня назад, когда он допивал первую бутылку “Архангельской, ему написала Александра Осинцева. Александра. Саша. Сашенька. В груди зашевелилось что-то сентиментальное. Из-за алкоголизма Падов был склонен к сентиментальности. Саша каким-то образом врывалась в его жизнь в самые неподходящие и неудачные моменты. Однажды Савва Николаевич притащил к себе домой какую-то пьяную и прекрасную телом поэтку. Уже снял с нее футболку, начал шарить по ее спине в поисках застёжки, но его телефон завибрировал. Падов открыл заблокированный на территории РФ популярный мессенджер и, как дурак, уставился в сообщение. “Привет, Савва, как твои дела? Что делаешь? Мне скучно 👉👈”. Падов застыл, впадая в состояние транса. Поэтка за его спиной заворочалась, потом посмотрела на экран телефона.

- А...Это та…о которой ты все стихи пишешь?

Соитие явно откладывалось, а может быть и отменялось на совсем. Стихи? Да. Савва Николаевич вроде бы как поэт. Раньше ему даже говорили, что он неплохо пишет. Был очень короткий момент, когда Падову даже грозила локальная известность. Один уважаемый московский литератор однажды прочитал его стихотворение с рифмами “Любовь - вервольф” , деловито закряхтел и сказал: 

- У вас большое литературное будущее, молодой человек.

Ну да чего уж. Теперь это в прошлом. После встречи с Осинцевой Савва Николаевич написал несколько своих самых пронзительных стихов и замолк навсегда. На смену поэзии пришел жалкий и тёмный алкоголизм. В литературных салонах и на редких поэтических вечерах Падову еще подавали руку, но за ним уже прочно закреплялась репутация конченого человека. Точку поставила проклятая перечница, которая была запущена в голову какому-то молодому поэту из Петербурга. Ситуацию тогда замяли, но приглашать Падова на выступления больше никто не решался.

Последний раз Сашенька написала Савве Николаевичу, когда он выгуливал по Чистым прудам молодую миловидную учительницу английского языка. Падову нравился именно этот тип женщин.

Вы Лосев? Нет. Скорее Лившиц.

Мудак, влюблявшийся в отличниц

В очаровательных зануд

С чернильным пятнышком вот тут

Выгуливание уже через пару часов должно было переместиться в дамскую однушку в Замоскворечье, но Осинцева снова спутала поэту все планы. Сообщение было коротким: “Вчера ты был очень убедителен. Ладно. Я приеду через два дня. Мне нужно будет с тобой объясниться”. Падов вспомнил, что накануне напился, звонил Сашеньке, клялся в вечной любви, говорил, что хочет целовать ее худенькие маленькие ножки, умолял, чтобы она бросила своего мерзкого парня, который ее не ценит и не любит. Окончание диалога скрывалось в дымке алкогольного тумана, поэтому приезд Сашеньки оказался для Саввы Николаевича полной неожиданностью. Бедная училка в роговых очках была оперативно отправлена на такси к себе домой. Пусть лучше преподаёт времена английского языка малолетним оболтусам по зуму. Савва Николаевич срочно купил бутылку “Архангельской”, чтобы лучше сориентироваться в резко изменившейся обстановке. В последние месяцы он вообще предпочитал принимать на грудь перед любым сколько-нибудь значащим делом. 

Так. Александра. Саша. Сашенька. Утром через два дня она будет в Москве. Для начала можно сводить ее в аквапарк. Нет, стоп, нельзя. Савва Николаевич за последние месяцы сильно раздобрел. Быстрые углеводы и калорийные крепкие напитки сделали из когда-то стройного и худощавого молодого человека обыкновенного молодящегося скуфа. Однако поэт не был дурачком и вообще-то несколько раз задавался вопросом - зачем изящной и сексуально привлекательной молодой студентке нужен он - толстоватый мужчина уже не первый молодости. Савве Николаевичу не нравились эти неприятные мысли, но с помощью “Архангельской” они пропадали из его головы достаточно быстро.

Так. Мысли путались. Хорошо, аквапарк отменяется. Можно ведь пойти в кино. Что там у нас? Лучше всего какой-нибудь ретро хоррор. Например, “Ночь ёбаных зловещих мертвецов 2”! В Москве есть разные кинотеатры. К тому же страх сближает людей. Уровень адреналина поднимается до небес! А потом я положу свою руку на её ножку, мы поедем ко мне домой, и может быть…

Бутылка подходила к концу. Падов рухнул на кровать как был в носках и забылся тревожным сном алкоголика.

***

Она приехала к нему на такси в 5 часов утра прямо с вокзала. Город ещё спал. Над Москвой был бесконечный июнь. Обнялись по-дружески. У Сашеньки был странный, но приятный парфюм. Что-то похожее на запах полыни.

Сначала они гуляли на Поклонной горе, болтали о чем-то необязательном и пили китайский чай. Савва Николаевич показывал монументы, посвященные Великой Отечественной войне. Когда они проходили мимо таблички, посвященную городу-герою Грозному, губы Падова сложились в нехорошую ухмылку. Потом была Бородинская панорама.

- Хочешь я сфотографирую тебя на фоне горящих русских хат - радостно кричал влюбленный Падов, а потом тушевался.

- Не надо - тихо отвечала Сашенька

После этого они направились в центр Москвы в один известный книжный магазин. Падов предлагал Сашеньке купить в подарок книжку Варга Викернеса. Сашенька отказывалась. Потом была поездка на чёртовом колесе. Все это время Осинцева весело смеялась, ела сладкую вату и делала вид, что между ней и Падовым исключительно дружеские отношения. Поздно вечером был сеанс “Ёбаных зловещих мертвецов 2”. Сашенька пугалась, а Савва Николаевич так и не решился положить свою дрожащую руку на девичью ножку.

Потом было такси до дома и разговоры об общих знакомых.

На город надвинулась ночь. Падов и Осинцева молчали на кухне. Впервые за все время, пока он был с Сашенькой, Савва Николаевич налил себе “Архангельской”.

- Саша, когда ты позвонила… хотела… хотела со мной объясниться…

Повисла неловкая пауза, Падов нервно отпил из стакана. Саша качала головой.

- Ты…ты ничего не хочешь мне сказать?

- Нет. Давай в другой раз.

- Может быть водки?

- Нет

- Тогда давай спать

- Давай спать

Сашенька ушла в соседнюю комнату. Конечно, не было и мысли, чтобы спать в одной кровати. Постелив Сашеньке на надувном матрасе, Савва Николаевич уселся на кухне и продолжил мрачно пить свою водку. В голове Падова было очень много мыслей, но добрых или хороших среди них не было.

Интересно, она уже спит? Стоп. Но ведь что означает, если женщина приехала к тебе домой и осталась ночевать, зная, что ты по уши в нее влюблен? Может быть она ждет от меня решительных действий? Ведь говорят же, что девушку надо добиваться. А вдруг я только все испорчу? Она мне доверилась, а я, как мужлан, полезу ее лапать. Она же совсем молодая, еще не разбирается, как устроены отношения полов. И тогда она обидится, и я не смогу больше получать от нее милые сообщения в мессенджерах. Слушать треки, которые она кидает мне. Тогда всему конец! 

Падов думал обо всем этом, а сам тихонько крался по квартире. Савва Николаевич потянулся рукой к ручке двери в комнату, где уже разделась и лежала на надувном матрасе Сашенька. Падов представил ее красивое белое тело. Ее маленькую аккуратную грудь, ее длинные как осенняя ночь ножки. На ум почему-то начали приходить очень странные и несвоевременные мысли. У писателя Сэлинджера был небольшой рассказ который в оригинале назывался “The heart of a broken story”. В РФ этот опус вышел под названием “Душа несчастливой истории”, но Савва Николаевич знал, что это очень неудачный перевод. В рассказе молодой человек влюбляется в девушку, которая сидит напротив него в автобусе. Он отчаянно пытается понять, как с ней познакомиться, просчитывает в голове варианты, но ничего не придумывает. А потом девушка просто встает и выходит из автобуса. История не случилась. Никто никому ничего не сказал. Любовь не произошла. Падов давал читать этот рассказ Сашеньке несколько месяцев назад. Та заявила:

- Мне не нравится! Главный герой какой-то сопляк и нюня!

Саша. Сашенька - думал Падов. Ты же совсем не знаешь, кто я такой. К кому ты приехала? Все как-то неправильно с самого начала.

Савва Николаевич грустно улыбнулся и убрал ладонь от ручки двери. Он молча направился в свою комнату и лёг в кровать. Пьяная слезинка потекла по пухлой щеке. Через три минуты Падов вскочил и бегом бросился к Сашенькиной комнате. Как помешанный, он забарабанил в дверь.

- Саша, Александра, прости, пожалуйста, мне нужно с тобой срочно поговорить. Саша?

В ответ из комнаты не раздалось ни звука. 

- Саша, ты помнишь, я говорил тебе про Сэлинджера? Саша?

Никто не ответил Савве Николаевичу. Падов рывком открыл дверь, но Сашеньки за ней не было. Матрас был пуст, в комнате пахло полынью, а на стуле возле настежь распахнутого окна сидел пожилой мужчина с усиками и в футболке Death in June. Он улыбался Савве Николаевичу. Улыбался слишком широкой для человека улыбкой.