Сара: Вся моя жизнь была борьбой

Публикуем главу из книги мемуаров известной курдской революционерки Сакине Джансыз «Сара: Вся моя жизнь была борьбой» (Радикальная теория и практика, 2020). В тексте главы Сакине рассказывает об опыте становления себя как революционерки, знакомит читателей с портретами других видных деятелей курдской революции — Абдуллы Оджалана и Джамиля Байыка.

Сколько всего я пережила за этот год!

Теперь, вернувшись в Элязыг, я собиралась начать новый этап работы. Элязыг открывал отличные перспективы для нашей борьбы, пока ещё находящейся в зачаточной стадии. И, несмотря на все трудности, работа меня воодушевляла.

Здесь многое изменилось. Идеология национального освобождения теперь получила широкое признание, и люди из других групп переходили к нам. В тот момент председатель хотел встретиться со всеми активистами и сторонниками. Он держал запланированную встречу в тайне до последнего момента. Только несколько товарищей знали об этом, хотя другие догадывались. Появившись, новость довольно быстро разлетелась по Элязыгу.

Маленькими группами мы выдвинулись в деревню Бирван. Dev-Genç тоже были здесь активны, но у нас было больше влияния. Собрание должно было пройти в начальной школе. В дополнение к нашим товарищам должны были участвовать члены Dev-Genç. Помещение было переполнено.

Первым высказался председатель*. Его речь была как манифест, анализирующий историю, начиная с первых человеческих общин. Простым языком, но с опорой на научные факты, он описал многослойную реальность Курдистана и обсудил концепции социализма, революции, империализма, интернационализма и патриотизма, иллюстрируя это конкретными примерами.

Все, будто прикованные, слушали. Бюлент из Dev-Genç делал заметки, чтобы подготовиться к своей собственной речи, копаясь в книгах и журналах и подчёркивая отрывки.

Глаза наших друзей сияли с того момента, как председатель вошёл в комнату. Большинство видели его впервые. На столе перед ним были разбросаны какие-то пустые листы. Те, кто не мог видеть, что они пустые, полагали, что он что-то читает. Периодически он перекладывал листы или выравнивал скатерть. Затем он поднял голову и поправил очки. Он работал с большой концентрацией. Его речь была понятной и динамичной, а также немного пространной. Она укрепляла дух и душу. Это был один из тех радостных моментов, когда хочется подпрыгнуть и воспарить в воздухе. Я гордилась и ликовала от того, что была частью этого движения. Председатель был выдающимся человеком в своей манере речи, жестах, во всём своём поведении, даже в своей внешности. Все товарищи были ценными, но председатель был чем-то иным. Наше движение пока ещё не имело крепкой организационной структуры и было малоизвестно. Но аналитика председателя соотносилась с моими собственными мыслями и укрепляла мою в нём уверенность.

Вторым спикером был Бюлент из Dev-Genç. Стол перед ним был завален записями, журналами и книгами. Зная турецких левых, это было неудивительно — они всегда вставляли цитаты в свои речи. Они даже отмечали книгу и номер страницы. Иногда ты задавался вопросом, были ли у них вообще когда-нибудь свои собственные мысли, а не заранее заготовленные формулировки.

Бюлент утверждал, что Курдистан не был колонией, страной или нацией, используя логику, от которой старые теоретики социализма переворачивались в своих гробах. Он был умелым и знающим спикером, и он говорил дольше, чем председатель. Но он обошёл реальность Курдистана и Турции. Он отвергал национально-освободительное движение, возникшее из обстоятельств, имеющих отношение прежде всего к Курдистану. В качестве демагога он был действительно хорош.

Председатель вновь поднялся, чтобы высказаться, и опроверг все тезисы Бюлента, демонстрируя, насколько в действительности порочен его подход. Он сказал, что революции в Турции и Курдистане тесно связаны, и показал, как могут возникнуть условия для общей борьбы. Судя по сияющим лицам присутствующих, это было весьма познавательно. Все были под впечатлением от собрания и хотели, чтобы оно продолжалось дольше.

В целях безопасности всем пришлось покидать деревню разными маршрутами, поскольку врагу могло быть известно о встрече. Мы пошли в центр Элязыга, где на короткое время мы оставили председателя в квартире семьи Али. Нам с Али пришлось заскочить к Айтекинам, чтобы уладить кое-что, касающееся встречи с Рызой. Джемиле отвела детей в другую квартиру наверху.

В этой квартире, которая находилась на первом этаже, была дверь, ведущая на улицу, и дверь, ведущая во двор, в который можно было попасть другим маршрутом. Мы рассказали об этом председателю и оставили его с револьвером на двенадцать патронов. Мы сказали семье Али, что никто не должен входить в квартиру внизу. Мы хотели, чтобы выглядело так, будто никого нет дома. Занавески были такими плотными, что свет не мог проникать с улицы. И снаружи ты едва ли мог сказать, что внутри горит свет.

Странно было его покидать, но председатель сказал: «Всё в порядке — идите!». Когда мы ушли, у нас возникло чувство тревоги. «Мы совершили ошибку, — сказали мы друг другу. — По крайней мере один из нас должен был остаться с ним в квартире». Но было уже слишком поздно, и председатель просил нас не задерживаться и возвращаться быстрее. По дороге мы повторяли, что совершили ошибку. В квартире Айтекинов гостили несколько товарищей. Мы поговорили с Рызой. За разговорами мы потеряли счёт времени. Когда я взглянула на часы, я вскочила, и мы поспешили оттуда уйти.

Когда мы добрались до квартиры, свет был выключен. Председатель смеялся: «Это вы называете быстро? Полиция проходила мимо. Когда я их увидел, я выключил свет и занял позицию у задней двери с револьвером. Но они не зашли — они заходили в другую квартиру, и совсем ненадолго. Так что в этот раз у нас всё в порядке».

Мы с Али в ужасе посмотрели друг на друга. Мы чувствовали себя виноватыми, теперь нам было очень стыдно. Что, если бы полиция обыскала квартиру и обнаружила председателя с револьвером — сама мысль об этом приводила нас в ужас!

На следующий день мы обсуждали свою оплошность. Али знал этот район — мы с лёгкостью могли поместить председателя в более безопасное место. И это всё ещё было можно сделать. Али подумал об одной сочувствующей семье, живущей в городе, председатель расспросил о членах этой семьи, и мы отправились к ним. Эта квартира и вправду значительно лучше подходила, и семья гостеприимно нас разместила. Только две дочери ещё жили дома.

Председатель сказал: «Я не думаю, что появление полиции здесь так скоро после встречи в Бирване — случайность. Может быть, их проинформировали, или они ещё как-то прознали о собрании. Возможно, ничего здесь не остаётся тайной. Но, несмотря на это, мы справимся. Как, по вашему мнению, всё прошло? Как вы думаете, какие результаты будут от этой встречи? Она должна была дать людям пищу для размышлений. Нам необходимо усилить нашу идеологическую борьбу. Здесь, в Элязыге, она может оказать положительное воздействие».

Собрание действительно оставило после себя сильное впечатление. Вскоре мы приняли в свои ряды много новых членов. Наш потенциал рос, и теперь мы должны были реализовать этот потенциал — организовать людей.

Немногим позже мы арендовали квартиру в подвале в Февзи Чакмак, в доме мужчины из Пертека. Товарищи использовали помещение, чтобы хранить вещи, необходимые для нашей работы. В квартире были жалюзи, что было хорошо с точки зрения безопасности. Долгое время никто даже не замечал, что мы здесь. Я сказала домовладельцу: «Мой старший брат — студент, а я работаю». Здесь со мной какое-то время оставался товарищ Джамиль Байык **. У нас было много посетителей, и в этом смысле товарищи были очень неосторожны. Это было, как в доме семьи Сарыкайя, за исключением того, что мы также хранили здесь книги и оружие: Узи и несколько револьверов. Товарищи повсюду брали с собой оружие — в Бингёль, Дерсим, Амед и даже в Анкару.

Я познакомилась с Джамилем в 1977 году. Тогда он выглядел моложе — видимо, за прошлый год он постарел. Он говорил на турецком с элязыгским акцентом — это застряло в моей памяти, хотя мы едва ли разговаривали, когда познакомились.

Район Февзи Чакмак был похож на освобождённую территорию. Товарищи дежурили в определённых местах, особенно на маршруте, ведущем в полицейский участок. Джамиль часто не приходил домой до ночи. Он прятал Узи под плащом, свисающем с плеча. У нас был только один ключ от квартиры. Обычно в течение дня меня не было дома, в это время я занималась образовательной работой с группой женщин. До того я была знакома с несколькими товарищами-женщинами, но здесь было также много новеньких. Когда я ходила на собрание, проводимое товарищем Айтекин в районе Истасион, я познакомилась ещё с одной группой женщин.

Некоторые группы нужно было организовать с нуля. В семье Сарыкайя я встретилась с несколькими старыми друзьями из старшей школы, чтобы установить расписание для образовательной работы. Среди них была Надире Тургут. Джамиль тоже пришёл, полагая, что это будет дискуссия. Но я думала, что он произнесёт речь для новых товарищей. Поэтому мы оба молчали. Затем Джамиль сказал: «Чего ты ждёшь? Почему не начинаешь?». Я была удивлена и не могла придумать, что сказать. Возбуждённая, я упомянула дату встречи. Товарищи были сбиты с толку и в конце концов собрались уходить. Джамиль в замешательстве спросил: «Что это такое? Что это за собрание?». Затем он вдруг начал говорить о политической ситуации. Из-за этого я почувствовала себя ещё хуже, поскольку он не сказал ничего особенного — ранее я дала этим девушкам более детальный анализ. Почему у меня не получилось общаться с ним понятно и с расстановкой? Обычно Джамиль не заставлял меня нервничать или стесняться.

Наконец Джамиль поднялся, чтобы уйти: «Будь аккуратна, когда будешь идти домой, — сказал он. — В районе сейчас проводят обыски. Мы должны принять меры предосторожности и подготовить квартиру». Они отнесли оружие в какое-то другое место, но я пошла проверить свою квартиру. Я нашла несколько записок, которые сожгла в печке. И мы спрятали экземпляры последней брошюры — «Понимание правильного пути» — в пустой нише под лестницей. Поскольку там было темно, я не смогла тщательно обследовать пространство. Там также лежали удостоверения личности, которые я пока оставила. Я сожгла несколько фотографий. Книги пока остались там.

Репрессии продолжались долго. Наша квартира располагалась на окраине района. В большинстве домов было по три или четыре этажа. Здания справа от нас и через улицу уже обыскали. Когда полиция приблизилась, я бросила удостоверения личности в печку. Что я скажу? Я открыто сообщу о своей личности и скажу им, что рассталась со своим мужем и поселилась в Элязыге. Моя семья поддерживает меня финансово. Книги были доступны на свободном рынке, и, будучи образованной женщиной, я люблю читать. Я живу одна, но иногда ко мне в гости приезжают мои братья и сёстры — мужская одежда в квартире принадлежит им. История казалась правдоподобной. Пока я думала обо всём этом, обыски неожиданно кончились. Я была рада, но жалела, что сожгла удостоверения личности.

Позже мы посмотрели на тайник под лестницей. Было ясно — любой мог с первого взгляда увидеть, что там что-то спрятано. Если бы нас обыскали, нас бы тут же разоблачили. На следующий день мы переложили брошюры из тайника. Они были сырыми и дурно пахли. До следующего утра я занималась тем, что сушила их, страница за страницей, а затем связывала в стопки. Я отдала их Курдо, который должен был спрятать их где-то ещё. Так что теперь в квартире не было ничего, из-за чего возникли бы вопросы во время обыска. Я вздохнула и погрузилась в умиротворённый сон.

Уже год я занималась революционной деятельностью в Элязыге, в Бингёле, а затем снова в Элязыге. Я прилагала усилия, которые были настолько же незрелыми, насколько интенсивными. Я путешествовала с разными товарищами, я узнала другие регионы и их уникальные особенности, видела новые аспекты нашей борьбы. В то же время я продолжала проверять себя и открыто обсуждать собственный опыт, прогресс, которого я достигла со своим товарищем Джамилем, и слабые места, которые я обнаружила в себе и пыталась преодолеть.

Покинув Измир, я бросала другим вызов по определённым вопросам, но многое стало понятно спустя время. Выяснение того, почему что-то вышло так, как вышло, больше не требовало таких огромных усилий. В этот ранний период моей революционной жизни я была вовлечена в ситуации, которые дорого мне стоили. Я столько всего пережила за один лишь год, что это

поражало и меня саму.

В Бингёле я обсуждала то, что меня беспокоило, но в ограниченной мере. Согласно системе нашей деятельности люди обсуждали и решали свои проблемы между собой. Так оно и должно было быть. С другой стороны, некоторые проблемы затрагивали не только меня одну, поэтому я хотела говорить о них с товарищами. Но я хотела говорить и обо всём том, что меня трогало. Это стало рутиной, но меня беспокоило, когда окружающие меня люди были к этому не готовы. Решал ли этот метод все проблемы? Я не могу сказать, что решал.

Я много разговаривала с Джамилем. Я записала свои переживания и оставила текст себе, а затем позже, по соображениям безопасности, мне пришлось его уничтожить. Было просто рассказывать Джамилю о моём побеге из дома, моём браке и разводе, трагических событиях, которые расстраивали меня, причиняли мне боль или злили. Разговоры о них вывели мои чувства на поверхность. Я ничего не приукрашивала, но временами чувствовала себя актрисой. Я ничего не утаивала, что удивляло даже меня. Я говорила о своей слабости, своей уязвимости, своих горестях, своём стыде. Я плакала горькими слезами, но не из-за стыда или злости на свою судьбу. Вот, что я сказала, чтобы не быть понятой неверно:

«В данный момент я не беспомощна. Напротив, я думаю, я на верном пути. Сейчас я чувствую себя сильнее. Я просто зла. Когда я оглядываюсь назад, я вижу, что ничего из этого не было необходимым. Я зла на свои слабости и на всё, что меня сдерживало. Теоретически, может быть, это правда, что борьба может вести к слабости, неудаче и поражению. Но есть опыт, который человек не может просто отвергнуть. И не должен его отвергать. Может быть, для нас неизбежно испытывать то, что оставляет после себя шрамы. В жизни должен быть опыт, который вызывает боль — иначе она была бы скучной».

Джамиля тронули эти слова, сказанные ему мною сквозь слёзы. «Почему ты плачешь? Ты решила проблему! Конечно, революционер должен беспокоиться о своём прогрессе и возможных последствиях, раз уж столько поставлено на карту. Товарищи немного рассказывали мне о тебе. Я рад теперь узнать об этом деле больше. Но тебе действительно не стоит больше из-за этого мучиться».

Это не был формальный разговор. Я рассказывала о тех событиях так, как будто избавлялась от них. Для меня, в моих глазах, Джамиль не был просто неким человеком — он заменял собой организацию. Так что я открылась организации. Это не было так, как будто я открыла своё сердце в обычной беседе. Наши отношения теперь могли развиваться более объективно. В конце концов, слухи, и ошибочные, и преувеличенные, оценки и высказывания могли приводить к суждениям, которые влияли на отношения.

В то время, пока мы работали вместе, Джамиль всегда держал некую дистанцию. Мы делили квартиру и работу, но он всегда вёл себя по отношению ко мне по-товарищески и уважительно. Он немногое со мной обсуждал. В чём была причина этой отчуждённости? Иногда я задавалась вопросом, моя ли это вина. Джамиль обычно не вступал в идеологические дискуссии — он больше говорил о внутренних делах организации, каждодневном процессе работы или текущих событиях. Иногда он подробно говорил о том, что обсуждалось уже несколько раз. Такими разговорами он не продвигал дискуссию вперёд и иногда, напротив, даже возбуждал неуверенность. Но всем нам он придавал иррациональную силу. Всякий раз, когда он появлялся, он создавал атмосферу доверия, серьёзности и прямоты, и все товарищи, без исключения, это чувствовали.

* Абдулла Оджалан

** Джамиль Байык работал с Оджаланом с 1974 года и впоследствии стал одним из основателей РПК. Ныне — один из лидеров и руководителей организации

Ссылка на книгу https://www.rtpbooks.info/product/sara-vsja-moja-zhizn-byla-borboj-sakine-dzhansyz/

Канал издательства @rtpbooks