Sapere aude

«Нас высадили в районе Ломас-де-Самора, юг Буэнос-Айреса. Визгнув напоследок, колеса пикапа унесли его по шоссе в неизвестность. Над нашими головами синим горела табличка автозаправочной станции YPF. В нос сразу ударил резкий запах бензина».

— Мне нужно в уборную, — прочел Идеалист и усмехнулся. — Реколета, ты действительно считаешь, что Поденщик подобрал бы именно такое выражение?

— Хм, ты прав! — с энтузиазмом молодого писателя Реколета зачеркнула реплику Поденщика, заменив ее на более подходящую для персонажа, чей жизненный опыт вынуждает употреблять менее изысканные обороты.

«Мне нужно отлить».

Ее бровки хмурились, когда разум был полон задумчивости, но взгляд никогда не терял ясности, с какой смотрят на мир люди, не признающие преград. Так и сейчас, когда кончик ручки оторвался от бумаги, Реколета подняла глаза: Буэнос-Айрес, оживавший под пером, перестал походить на картонные декорации: пыльный асфальт, линии электропередач и разрисованная, покрытая тегами и граффити, бетонная стена эстакады, а на ней – «КРИСТИНА 1978», написанная баллончиком с краской. Буэнос-Айрес с его домиками с плоскими крышами – это истинное достоинство. Это вечность. Это бесконечные воспоминания вдоль тротуаров от центра до аррабалес [1].

Буэнос-Айрес – это ее Эль Алеф.

— Потрясающе! Только я помню это место другим, — дополнил Идеалист. — Не хватает мусорных мешков на обочинах.

На полях блокнота Реколеты тут же появилась маленькая заметка: «Мусор в черных пакетах». А следом шел основной текст:

«Поденщик шагнул в сторону, и тень его удлинилась, сливаясь с трещинами на асфальте. Я осталась наедине с мыслями об ожидающем нас корабле в портовых доках. В кармане – горсть смятых песо. Я знаю, что у Ласаро есть средства, но даже если предложит – не приму».

Идеалист вжился в роль безупречно – даже его силуэт казался вырезанным из бумаги нуарного романа, хотя бинты по-прежнему оставались при нем, свисали, как паутина, закрывали голову, но не рот. Порой писательница была благодарна за то, что могла vслушать его испанский без лишних преград.

— Куда нам двигаться дальше, Швея? — вопрошал вымышленный персонаж из рукописи.

— Туда, где нить обрывается у самого края полотна, — Реколета пародировала интонацию и чилийский акцент Швеи, что не могло не вызвать улыбку умиления. — По улице Кангалло.

— Опять метафоры, Реколета? — беззлобно переспросил он. — Помнишь наш предыдущий разговор про их переизбыток?

— Метафоры позволяют нам раствориться в мире притворства или зафиксироваться в нем. Это наш механизм самосохранения, — девушка изложила мысль, как самая прилежная ученица.

— Обильное их употребление может запутать читателя, а твой рассказ вновь превратится в историю без конца.

— Я исправилась! В этом рассказе учтены все твои замечания и советы Алефа. А где, между прочим, он сам?

Уголки его губ дрогнули.

— Я вскрыл эту рукопись раньше него.

«Справа тянулись ряды типовых застроек, чередуясь с сухими пустырями, слева – автострада, где автомобили проносились мимо, как светящиеся пули. Под ногами, в радужных разводах мазута, дрожало отраженное Монтевидео, проступали скулы далекой Мексики и лица тех, кем нам так и не довелось стать. Весь мир обернулся пролитым маслом на грязном бетоне. Оставалось лишь выбрать, в какой из этих призрачных миров шагнуть».

— О, не тревожь свое пылкое сердце – фактически он читает это вместе со мной.

«Каждый наш шаг по направлению к воде стирал прошлое: сначала исчезли имена, затем – очертания лиц. Поденщик подбадривал меня, будто впереди нас ждет дом. Только я не верила его словам, догадываясь, что у него самого в душе черная пропасть».

Он чувствовал, как текст Реколеты обволакивает его. Очередной роман, да, без четко сформулированной мысли, зато по-своему мудрый и выразительный. И мог ли он отрицать, насколько красив мир ее вымыслов? Мог ли не засматриваться на отблеск заката в ее глазах?

— После пойдет дождь, который объединит Швею и Поденщика под одной крышей. А перед тем... Тебе не кажется, что они словно чужие друг другу? — Реколета шагала по улицам собственного мира, спотыкаясь о камушки, которые сама же туда и положила. — У них общая цель, но этого недостаточно! Может быть, мне написать их разговор по душам?

— Сначала скажи, Реколета...

А та не унималась, не давая вставить и слова.

Небо стремительно наливалось свинцовой синевой, тяжелой и глубокой, как пролитые в портовых доках чернила, а порывистый ветер памперо [2], прилетевший из самых низин пампы, принес с собой запах прибитой пыли. Так всегда бывает перед дождем в этих краях.

— Может, заставить их замолчать? Пусть говорят только их поступки? Я не понимаю... — даже когда поначалу мелкий дождик оросил ей макушку, Реколета упорствовала, вспыхивала, злилась от своей неопределенности, позабыв о надвигающемся ливне. — Как мне быть? Какие краски мне добавить? Идеалист?

Осадки в период аргентинского лета исчезают так же внезапно, как и появляются, вот только бьют они немилосердно – плотной стеной воды. Она прибывает так быстро, что ливневки не успевают справляться, и улицы могут превратиться в реки. Писательница сразу вспоминает про "дождь в Макондо" [3], а Идеалист, придерживаясь невидимого, но жесткого сюжета, вдруг схватил Реколету за запястье, и, не давая ей опомниться, потащил ее сквозь водяной хаос туда, где сквозь мутную завесу проглядывал козырек автобусной остановки. Ржавый навес стал их убежищем – едва ли сносным, ветром капли задувало и туда, – но оно дало им секунду передышки

«Поденщик, прежде до боли беззаботный, вдруг двинулся так решительно, что впервые я почувствовала себя в безопасности за его широкой спиной. Сильные, мускулистые руки затянули меня под крышу и усадили на единственную узенькую лавочку, прикрепленную к остановке. Стенки пестрили рекламными объявлениями, разодранными листовками, а прямо над головой красовалась надпись: «Всем молодым людям я говорю: будьте деспотами!», а чуть ниже: «Перонистское течение» [4].

Тяжелый вздох вырвался из груди моего спутника: дождь стал очередной помехой по пути в порт. Было стыдно признавать, что мне милее остаться здесь, лишь бы с ним».

— Ты – невыносимый чинкуали [5], Реколета, — его голос стал тише, в нем прорезались нотки истинного поэта-фанатика, который готов умереть за удачное сравнение. — Прежде чем сделать что-то, спроси себя "зачем". Зачем тебе нужна связь между героями?

— А-а..? Ну...

Струи барабанили по крышам.

— Ты пишешь про путь или про обреченность? О чем была эта история с самого начала? — он пожал плечами задумчиво. — «Тканевая туфелька с плоской подошвой в точности помещается в его грубой ладони, обхватившей ее лодыжку». Зачем вдруг Поденщику опускаться на колени и снимать ей обувь?

А сам выполняет все в точности, как описано.

— Дешевые туфли натерли ей мозоли. Принятие помощи от Поденщика показывает, что даже такой человек, как швея, нуждается в заботе. Постой... «обхватившей ее лодыжку»? Идеалист! Не делай этого! — взволновалась Реколета, встряхнув уже босой ногой, в попытке сбросить прикосновение.

Но Идеалист крепко зафиксировал ее стопу, как бы писательница ни вырывалась.

— Что это? Любовная история? — с недоверием он прочел следующие строки:

«О мокрый асфальт шмякнулась уже вторая туфелька, грязная и всеми забытая. Шершавые ладони Поденщика не спешили прощаться с теплом ее тонких щиколоток, они скользнули выше, к икрам, задевая маленькие ранки и синяки на ногах Швеи».

— А-алеф сказал, что качественная книга отражает фундаментальные темы для всего человечества, тогда это произведение отзовется в сердце каждого... — девушка сглотнула.

— А Алеф – висцералист?

— Нет..?

Впервые Реколета была такой: вспыхнувшей, трепещущей и загнанной в угол. От холода пальцы на ногах поджались.

Ей по-настоящему хотелось написать что-то новое, расширить горизонты своего очевидного таланта, отойти от заповедей магического реализма. Так и вышло: ее слог очистился, освободившись от тяжеловесных образов, избыточного количества метафор и скрытых символов. Алеф советовал избавиться от самопотаканий, объяснял, что настоящее творчество исследует мир, а не только то, что нравится автору.

— А ты – висцералистка?

Реколета уверенно кивнула, тряхнув кудрями. Слишком уверенно для ситуации, когда кто-то мертвой хваткой удерживал ее, не давая отстраниться.

— Значит, ты повествуешь о себе? Это ты хотела, чтобы Алеф опустился перед тобой, чтобы чтобы он склонился перед тобой, обжигая поцелуями кожу, чтобы довел тебя до исступления?

— Нет! Он опустился перед Швеей! Нет-нет! Это не я хотела, это – Швея! — ее голосок зазвенел, как маленький колокольчик у девочки на шее. — Ты ошибаешься!

— О чем ты рассуждала, когда складывала историю про Поденщика, запускающего руки ей под юбку? О нетленной, вечной и знакомой всем любви? Подумай, не писала ли ты о своих желаниях.

Пока сомнения накрыли писательницу, Идеалист не терял времени и делал все строго сценарию, к слову, содержащему столько эвфемизмов и избитых сравнений, что задохнуться можно было только от них, а не от возбуждающего жара. Заключенный догадался: Поденщик и Швея, в крайнем случае, обменялись бы любезностями или согрели друг друга в объятьях, а текущий сюжет Реколета писала, не отдавая себе отчета, вероятно, в стол, чтобы набить руку для любовных сцен. Ведь прежде неопытная писательница ограничивалась каким-нибудь «и уединились они в саду», когда как сейчас намеренно взяла самую толстую иголку, чтобы ею уколоться.

В голове не находилось мыслей вроде «о ком же взаправду я сочиняла?» или «что же Идеалист хочет, чтобы я признала?», была только одна без лишних слов животрепещущая: «Боже, он сейчас читает это».

Куда-то подевалась характерная ей храбрость, тело впало в оцепенение. Реколета, как загипнотизированная, следила, как Идеалист льнет щекой к ее хрупким суставам, мягко мазнув губами по покрывшейся мурашками коже. От неожиданности она рефлекторно лягнула того в плечо.

— Тише-тише, чинкуали, — заговорил он таким тоном, будто пытается приручить дикую зверушку. — Мы должны дойти до финала, верно?

Поцелуй вспыхнул на щиколотке, затем на округлой коленке там, где родинка, а после – на внутренней стороне бедра. Ее глаза загорелись:

— Это не по сценарию!

Как бы очаровательна она ни была, Идеалист не улыбнулся – он подобрался ближе ей наперекор. Ноги ее неосознанно сжались, очерчивая границу дозволенного, но он уже вклинился между ними, не позволяя им сомкнуться. Мокрая ткань юбки с тяжелым шорохом скользнула вверх по бедрам, поддаваясь его настойчивым пальцам, и собралась гармошкой у нее на талии.

— Не по сценарию? — он развел ее колени шире. — «Мир схлопнулся до размеров одной точки». Разве это не твои строки? Впрочем, довольно заурядные.

Реколета хотела возразить, напомнить, что Швея в ее рассказе была гордой и неприступной, но слова застряли в горле, когда она почувствовала его дыхание настолько близко, что ударяется о кожу. Снова поцелуй – уже на выпирающей бедренной косточке, опасно близкой к паху.

Нельзя было и подумать, как это развратно – глядеть на него сверху вниз. Идеалист не останавливался

(она просто упрямица)

и, устав ее дразнить, наконец нащупывает клитор сквозь хлопковое бельишко, скользит на пробу, не замечая хрупкого барьера в виде тонкого кусочка ткани. Реколета издала звук – не то выдох, не то стон – узнав не пальцы поденщика, а поэта.

Разве что такие пальцы могли заставить ее хныкать и вздрагивать, никак не смущаясь своего удовольствия и наготы. А стонала она громко даже от простого трения или поглаживания, хотя легко могла прекратить, легко могла вычеркнуть злосчастные строчки, в конце концов, попросить его прекратить сладостные ласки.

Ни одна мышца на лице Идеалиста не дрогнула, напротив, оно выражало серьезность и предельную сосредоточенность на том, что он сейчас проделывает с ее телом, желая сказать: «Смотри, как это бывает на самом деле».

На белом хлопке проступило маленькое влажное пятнышко ее возбуждения, когда прикосновения стали настойчивее и били прямо в цель. Секс в ее рассказе становится символом юношеского максимализма и смирения с хаотичностью жизни. Швея и Поденщик утешали друг друга, прячась от дождя и неопределенного будущего. В это же время писательница, создавшая их, теснилась на той же скамейке, захваченная мелкой дрожью, а сквозь ее белье проступали очертания половых губ.

Идеалист сочел это удовлетворительным результатом: влажная ткань с тихим чмоканьем рассталась с разгоряченной кожей – и отстранился. Недовольная его уходом, Реколета, до этого державшая его за плечи, перенесла руки на затылок, пригибая его голову обратно. По бедрам уже стекали капли, но не от дождя.

— Читай дальше, — выдохнула она, и в этом звуке не осталось ничего от прежней скромности.

Тем не менее Идеалист и не собирался останавливаться на достигнутом. Он раздвинул слегка темные складки и накрыл клитор губами — Реколета закинула голову назад, ударившись затылком о холодную стену остановки — его горячий язык уверенно скользил, задевая маленький комок нервов. Она выгибалась, подставляясь под эти пыточные ласки. Все слова рассыпались, как четки у плохой католички.

— Неужели ты ждешь, пока я доведу тебя до блеска? — прохрипел Идеалист, оторвавшись. — Enfant terrible [6].

Его язык продолжил выписывать быстрые, вибрирующие круги, доводя до исступления. Он то дразнил ее короткими, резкими мазками, то погружался глубже, заставляя подставляться под пыточный ритм, стонать в такт ударам капель по железной крыше. Реколета знала этот танец. Это танго.

И каждый шаг, каждый поворот был предсказуем, но от этого не менее захватывающим. В голове Реколеты, среди обрывков фраз про Поденщика и Швею, вдруг всплыл Гонгора, чей слог был острее любого ножа. Она почти видела эти строки, начертанные на запотевшем стекле:

Gozad cuello, cabello, labio y frente,

Antes que lo que fue en vuestra edad dorada

Oro, lilio, clavel, cristal luciente... [7]

«Наслаждайся...» — беззвучно повторили ее губы в предоргазменной неге.

«Наслаждайся!» — так и говорил его язык.

[1] Арраба́лес (исп. arrabales) – бедные кварталы, окраины Буэнос-Айреса.

[2] Пампе́ро – холодный, часто шквалистый ветер южных направлений в пампасах Аргентины и Уругвая, иногда приносящий сильные ливни и грозы.

[3] «Дождь в Мако́ндо» – отсылка на роман Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества», где дождь шел четыре года, одиннадцать месяцев и два дня, становясь символом застоя и мистического забытья.

[4] Перони́стское течение – политическое движение в Аргентине, основанное на идеях Хуана Доминго Перона (президент в 1946-1955 и 1973-1974 гг.).

[5] Чинкуа́ли (исп. chincuali) – мексиканский сленг, означающий неугомонного, беспокойного человека или того, кому «не сидится на месте».

[6] Enfant terrible (фр. ужасный ребенок) – фразеологизм, означающий человека (часто талантливого), чье поведение шокирует окружающих или нарушает общепринятые правила.

[7] Луис де Гонгора, сонет «Пока, соревнуясь с твоими волосами...» (Mientras por competir con tu cabello...), 1582.

Дословный перевод третьей строфы:

Наслаждайся шеей, волосами, губами и лбом,

Прежде чем то, что в твои золотые годы было

Золотом, лилией, гвоздикой, сияющим хрусталем...