Самый короткий день

Снег состоит из снежинок. Снежинки - это маленькие белые кристаллики, которые выпадают из облаков, если на улице холодно. Эти кристаллики бывают очень красивой формы. И что за… И что за чудный художник их придумал? Настоящее произведение искусства! А если снежинок много, то… То весь двор… То всё… 

— То вся улица покрывается сугробами, — Елена со вздохом перевернула страницу “окружающего мира” — учебник был скучнющий, с блёклыми голубо-рыжими иллюстрациями — на цветные картинки денег пожадничали? И, главное, учебник-то не дешёвый, совсем не дешёвый.

Арсений, запинаясь, рассказал и вторую страничку — про атмосферные осадки и круговорот воды в природе. Автобус потряхивало, на полу разводами блестела слякоть, и окно только-только начинало светиться усталым густо-синим светом. Подъезжали к городу: пахнуло дорожным газом, сквозь пыльное стекло засверкало пятью оттенками розового сердечко интим-магазина, мигнула заправка — и, наконец, должен был воссиять во всей красе торговый центр «Брелок» с бильярдом на втором этаже и крытым овощным рынком — на первом. 

Но торговый центр не воссиял. 

Вместо него выплыл какой-то пульсирующий куб, отдалённо напоминающий «Брелок» формой и цветом. Елена заморгала, и куб разделился внутри себя ещё на несколько квадратиков, и ещё пару раз — и, только через несколько секунд прогрузился весь, как картинка на старом виснущем сайте.

«Надо бы к окулисту. И к маммологу. И к гинекологу тоже давно пора» — подумала Елена, нажимая на веки большим и указательным пальцами.

Между стеной автобуса и сиденьем Арсения расплюснулась упаковка из-под чипсов “Лейс” - Арсений периодически тянулся к мусору ловкой диатезной ручкой, но тут же отдёргивал её, обжигаясь о строгий взгляд матери.  

На днях Елена поняла, что больше никто не называет её “Лена”. 

Ленусик, Ленка и Леночка - это уже понятно, в её-то годы. Но чтоб даже “Леной” никто… 

Ей было пятьдесят пять: два развода и два сына, разделённые непреодолимой возрастной пропастью, один — неприлично взрослый, другой неприлично маленький, так что на родительских собраниях Елена стыдливо поглядывала на молодых, странно одетых родителей и стеснялась, что родила Арсения в сорок семь, обрекая его на жизнь с матерью-старухой.

Подруг у неё тоже теперь не было, потому что единственная, Аня, уехала с концами в Германию — с идеальным новым мужем в идеальный двухэтажный дом. Иногда Аня присылала открытки и видео, но Елена отвечала неохотно — она, конечно, была рада за подругу, но смотреть на чужой успех было всё-таки неприятно и горько. 

Подъехали к гимназии. Арсений спрыгнул с подножки в коричневую снежную жижу и затрусил к воротам, размахивая сменкой на верёвочке. Охнув и закинув рюкзак с Халком за спину, Елена взялась за поручень и спустила один сапог — не промок — и второй сапог — да ёкарный бабай блин. 

— Телефон! Телефон забыл! — завизжал бегущий обратно Арсений, и Елена бросилась за отъезжающим автобусом, забарабанила по грязному кузову, а потом долго рылась под сиденьем — и между сиденьями, под пачкой от чипсов, и в проходе — всё под косые взгляды угрюмых утренних россиян.

— А нет, вот он, в кармане, — Арсений с улицы постучал по стеклу и потряс телефоном над головой. 

Самый короткий день в году начался.

До работы нужно было ехать на втором автобусе, и странных оптических иллюзий — как с торговым центром — стало больше. На поворотах городские пейзажи прогружались плохо, не успевая за резкими водительскими кульбитами. Бывало, выезжало с правой стороны окна что-то быстрое и рыжее, распадалось на маленькие квадратики — постепенно рисовался доставщик До-до пиццы на мопеде. Елена отчаянно тёрла глаза и дважды закапала увлажняющие капли. 

Но в офисе всё стало ещё хуже. Если Елена долго смотрела в одну точку — скажем, на экран монитора, — можно было работать. Но стоило отвести взгляд, и объекты — деревья в окне, дверные проемы, лица коллег — превращались в пиксельную кашу. И даже связь с монтитором приходилось восстанавливать медленно. Разболелась голова. Елена ещё немного попялилась на офисную картину, изображавшую лук (“как в Сабвее, зачем она тут висит?”) и отпросилась к врачу. 

Добираться пришлось почти вслепую: дважды Елену чуть не сбила машина, точнее, прямоугольное пятно: на Советской улице — серебристое, а на Майской — ярко-желтое, видимо, такси. 

— Ничего не понимаю. Вы же мне все буквы назвали, — удивлялась молодая окулистка, закусывая губу — вот именно этот противный жест у Елены отчего-то прогрузился хорошо, и она разозлилась: на себя, на тупую окулистку, которая, наверное, купила диплом, на начальницу, которая недовольно процедила: “Больничный? Что-то ты часто стала болеть, Елена…”

— Ну я же вам объясняю, девушка: я вижу, но не сразу, секунд через тридцать. Точнее, это с утра было тридцать, а сейчас уже все шестьдесят. Катаракта, может? У меня у матери была катаракта. 

— Нет, катаракты здесь точно нет… — задумчиво отвечала окулистка и по третьему кругу принималась светить Елене в глаза фонариком и оттягивать веко: «Смотрите мне на нос… А теперь туда, на часы…» — будто существовали в этом мире нос и часы, будто мир не состоял из мигающих квадратиков.

Прием стоил 2500. За эти деньги Елена получила направление к неврологу и совет «хорошенько выспаться — потому что тут явно что-то в голове, в мозгу». Невролог сегодня не принимал. 

Позвонил Арсений и сообщил, что сегодня продленки не будет, и уроки уже закончились. Елена с силой сдавила телефон, выдохнула и спросила: 

— А тётя Таня с Петей уже уехали? 

— Сейчас посмотрю. Нет! Вот они. 

— Дай ей трубку. 

— Кому? 

— Тёте Тане. 

Елена попросила соседку подбросить Арсения до подъезда и долго оправдывалась, объясняя все нюансы своего недуга. Соседка предложила, чтобы мальчики поиграли у неё, раз Елена так плохо себя чувствует. «Мальчики» — Арсений и Петя — были самыми настоящими врагами. Впечатляющая несовместимость характеров не давала им сосуществовать ни в каком виде — ни дома, ни в школе — и всё равно Таня (её вот почему-то все называли Таня, а не Татьяна) была убеждена, что Арсений и Петя дружат, и провоцировала их злобные интеракции.

Елена поехала домой. Они с Арсением и Егором, старшим сыном, жили в микрорайоне ОПХ Клячки — как бы в городской черте, но как бы и нет. Клячки состояли из двух одинаковых дворов, и каждый двор представлял собой ансамбль из четырех девятиэтажек — с разношерстными балконами, кто во что горазд: остекленные хламохранилища; простые оградки для курения; желтые балконы, утепленные вагонкой… Во дворах — половинки шин, торчащие из земли, деревья, железная горка и две скамейки. 

А вокруг — поле. И всё. Где-то там у горизонта жиденькая лесополоса. Зимой это всё становилось белым и выглядело не так плачевно, как в другие сезоны.

Раз в полчаса с 6:00 до 21:00 приезжали маршрутки и автобусы: те, что останавливались на той стороне дороги, вели в город, а те, что ближе к дому — из города, в село Пыжовка. 

Сегодня микрорайон ОПХ Клячки завис в пустоте ещё больше, чем обычно — “как в Майнкрафте, на границе мира”, сказал бы Арсений, а Елена просто подумала: “зачем же мы здесь купили квартиру”.

Егор, как и ожидалось, был дома, в своей комнате, тюрьме, крепости, на космической станции, в подземелье с драконами, во дворце Джаббы Хатта — это смотря на какую полку упадет взгляд. Елена точно знала, что именно у неё сейчас не прогружается: плакат с принцессой в золотых трусах, лавовая лампа, подушка с синеволосой японской школьницей, лазерный меч, фигурки за стеклом: зелёный силач, разноцветные пони… 

Егор работал фрилансером. Елена долго привыкала к этому слову — ей было неловко объяснять знакомым, что, получив инженерное образование, сын не работает инженером, а занимается тем, что фотошопит грудастых женщин на разные фоны. Нет, еще он, конечно, создавал сайты и логотипы, но почему-то, когда Елена входила к Егору в комнату, он неизменно водил курсором по полуголой картинке: делал её то большой, то зеленой, замазывал волосы, добавлял слоганы (“отхвати квартиру”, “стройматериалы для тех, кто в теме”). Вот и сейчас на его огромном мониторе наверняка красовались чьи-то стиснутые в кружево, бесстыже огромные сиськи.

Но Елена уже не видела ни сисек, ни Егора.

— Ты чего, мать? С работы пораньше отпустили? 

Егор был первый, кто выслушал историю про пиксели с большим интересом. Затем серьезно спросил: “Ты знаешь, что после наблюдения электроны начинают вести себя иначе?”

Елена кивнула. Она едва помнила, что такое электроны. 

— Да, например, в эксперименте с двумя щелями, — продолжал Егор возбужденно, — Если за квантами наблюдать, они меняют траекторию. Там есть научное объяснение, типа наблюдатель — например, датчик, — это несовершенный инструмент, и он сам своей работой меняет состояние объекта. То есть если наблюдатель будет сидеть в соседней комнате и просто думать «через какую щель пролетела частица?», или даже медитировать на нее, — это на поведение частицы никак не повлияет ваще. А вот если наблюдатель попытается измерить ее состояния при помощи какого-то прибора, то есть окажет на нее реальное физическое воздействие, то частица будет вести себя по-другому. Это я тебе с научной точки зрения говорю. Но есть теория… 

Елена перестала вникать ещё после фразы “эксперимент с двумя щелями”. “Есть теория” — это у него понятно, в кого. В своё время от Егоркиного отца она столько наслушалась про эти теории. Толку в них, если жизнь от этого никак не меняется?

— Всё, Егор, не могу твои теории. Мне врач сказал спать.

— Ну ладно, иди спать. Просто есть теория, что… — Егор прошелся за Еленой до гостиной и сел на ручку дивана, — Что мы живем как бы в компьютерной игре. Ты когда в игру играешь — ну не ты конкретно, а вообще, — у тебя загружается только та часть мира, на которую смотришь. Бывает, резко перейдешь из одной локации в другую, а она не успела прогрузиться. Потому что пока тебя там не было, её как бы тоже не было.

— И что это значит?

— Что этот мир кто-то создал специально для нас. Чтобы наблюдать, как мы тут играем.

— А я что? 

— Не знаю, может, типа NPC… Неигровой персонаж?

Елена заснула. Ей снились квадраты, они разлетались и слетались, как будто в калейдоскопе, и это было красиво и грустно. Грустно, потому что во сне Елена точно поняла, что эти квадратики — не для неё, она не должна их видеть, её вообще не должно быть. Калейдоскоп крутился сам по себе — крутился давно, уже пятьдесят пять лет — и всё без участия Елены. И если раньше ей хотя бы позволялось смотреть, то теперь отняли даже это.

Внезапно один квадратик черного цвета начал расти, он приближался к Елене с огромной скоростью, и стало понятно, что за этим квадратом скрывается какое-то чудовище, только вот никак не получалось разглядеть, какое. Елена пыталась кричать, но звука не было, а зловещее мутное чудовище всё неслось на неё с рёвом: “МАМА!”

Елена заморгала. Над диваном действительно кто-то склонился.

— Егор, ты? 

— Нет, это я, мам, — сказало пятно голосом Арсения, — Я там у Пети сломал нечаянно приставку… Тётя Таня очень рассердилась. Я сказал, что мы им другую купим, хорошо? Я честно нечаянно сломал, я вообще на неё просто сел, меня вообще Петя толкнул сам. 

Срочно захотелось подышать свежим воздухом. 

Елену вынесло по памяти на балкон — большую квадратную штуку, единственное, что, может, осталось неизменным в еленином новом квадратном мире. Год назад они выкинули весь хлам: сломанные лыжи, старые книги, горы ненужных коробок. Елена мечтала сделать из балкона верандочку с цветами, чтобы летом пить кофе. Но как-то руки не дошли. Черный силуэт замигал справа — человек? Нет, поменьше. Кажется, голубь. Но голубь так и не прогрузился. 

Свежий воздух тоже никак не хотел загружаться — Елена силилась сделать глубокий вдох, но легкие ничем не наполнялись. И мороз пропал.

Она посмотрела на то, что когда-то было небом: один серо-бурый квадрат для девятиэтажки напротив, несколько синих кубиков неба сверху, несколько рыжих — ближе к горизонту. “Закат” — подумала Елена и заплакала. Она высунула корпус на улицу и закричала: 

— Эй, Бог! Как это там… Господь! Это ты?... Это ты сделал игру?

Улица молчала. Не гудела трансформаторная будка, не бубнил телевизор у Кузьмичевых с восьмого этажа, не скрипели качели.

— Господь! Почему ты про меня забыл? Почему ты забыл? — кричала Елена, поднимая к небу руки — и тут же увидела, что и рук-то у неё больше нет, а вместо них к небу поднимаются две розовые прямоугольные палки. И крика тоже не было — звук не шел, как во сне. Она опустилась на темный квадрат балкона и закрыла глаза. И в этот момент — сверху, с синего пикселя — Бог ответил. 

— Не плачь, Леночка. Я тебя помню. Иди ко мне, я тебя пожалею. 

Голос у Бога был мягкий и добрый. И Елена, забравшись на последний бетонный квадрат, шагнула.