benjamina

I

У нас с сестрой аллергия на фикус бенджамина. Точнее, только у Лизы, но у меня наверняка то же самое, я просто пока не сдавала анализы. А она сдала, так мы и выяснили, в чём дело. Это обнаружилось недавно: всё детство мы думали, что нас подводит ананас. Хотя в школе у меня часто текло из носа в одних и тех же кабинетах. У Лизы тоже были симптомы, но я об этом не знала, потому что у нас разница три года и мы учились в разных классах. Не будешь же рассказывать сестре, что сегодня на алгебре сильно сморкалась. Чихнув на уроке, я всегда говорила: «значит, чистая правда», если кто-нибудь отвечал у доски, или «забористая у них химия», если шёл урок химии. Я острила для соседа по парте, в которого была влюблена, но он никогда не смеялся.

Аллергия на ананасы оказалась перекрёстной. Вроде как организм выдаёт реакцию, потому что там содержатся похожие на фикус вещества. От своего первого ананаса Лиза заметно пострадала. Нам было лет 6–9. У тёти в гостях поставили отдельный стол, чтобы изолировать детей на кухне, и Лизу тоже заставили за него сесть, несмотря на её уровень развития. Она всегда стремилась послушать взрослые разговоры, если выпадала такая возможность. Но в тот день тётя была непреклонна. Лиза обиделась, заняла своё место за детским столом и всех игнорировала, только вытягивала нитки из рукавов кружевного платья. Кажется, с ананасом там был салат, ещё он просто лежал на блюде, нарезанный полукругами. Это выглядело очень привлекательно, тем более мы до этого пробовали только консервы. Свежий ананас оказался странным и колючим, у меня защипало лицо до самых ушей. Другая девочка, не Лиза, сказала: «от него всегда на губах болячки», и остальные согласились. Я подумала, если неприятно всем, значит, это просто такой фрукт, вроде киви. От киви тоже по телу всегда бежали мурашки.

Разговор за нашим столиком двигался через силу. Некоторых детей я видела впервые или уже успела забыть. Тётя всегда приглашала целую толпу. У Двоюродного Паши был слишком звонкий голос, и он вступал с неожиданных нот, заставляя всех вздрагивать. Паша сын тёти, поэтому нам двоюродный, но это было его прозвище — Двоюродный Паша. Другие дети подхватили от нас и тоже стали так его называть. Он обижался, значит понимал, что «двоюродный» звучит как «придурочный». 

Вдруг Лиза запыхтела, как будто решила устроить истерику. Нервный срыв, подумала я. Звуки были смешные, особенно в сочетании с её надутым видом. Все перестали жевать. «Ай», — вскрикнул Двоюродный Паша как всегда невпопад. На лице и шее Лизы пламенели пятна, это делало картину ещё комичнее, так в мультиках изображают злость. Но она всё же не заплакала, она даже не шевелилась, и тогда коллективный детский разум сообразил — что-то не в порядке. «Иди к ним и скажи», — мы подтолкнули Лизу, но она замерла. Вместо неё к взрослым пошла я, на звуки праздника и звон посуды. В большой комнате было гораздо темнее, чем на кухне, и воздух какой-то туманный. Родители сидели спиной к двери, когда я позвала, они синхронно оглянулись через левое плечо. Я сказала: «Лиза странно себя ведёт».

  — Дуется?

  — Пыхтит.

  — Не обращай внимания, попыхтит и перестанет. Скажи ей: на обиженных воду возят.

  Я пошла обратно, заглянув по дороге в комнату с прабабушкой. Она встретилась со мной взглядом и отвернулась. На кухне я сообщила: всё нормально. Смотреть на Лизу всем уже надоело. Потом тётя пришла достать горячее из духовки.

  — А почему ты такая заплаканная? — она спросила у меня.

  Но я не плакала, просто очень чесались глаза. Я кивнула на Лизу, и тётя тоже её увидела — в яркой сыпи и с одышкой. Поднялась суета. На кухне наконец появились родители. Нам дали по таблетке супрастина.

  Комната с прабабушкой в той квартире была неприятной, но почему-то я регулярно в ней оказывалась. Все думали, я так сильно люблю прабабушку. «Вот это да, связь поколений», обязательно говорил кто-нибудь, облокотившись на дверной косяк. Кроме меня никто не стремился внутрь.

  Прабабушка ни разу не назвала меня правильно с первой попытки. «Опять пришла… Лиза» — «Надя» — «Ну да, Надя. Подросла. Время быстро бежит». Её не держали взаперти, иногда она выходила и садилась во главе взрослого стола, но вскоре ей там наскучивало и она возвращалась к себе. У неё в комнате не было даже телевизора. Только радиоприёмник на подоконнике, а на тумбочке — иконка и будильник с вынутой батарейкой. Взгляду вообще не за что уцепиться. Приходилось смотреть на прабабушку.

  — Ну, — говорила я, — как поживаете?

  У прабабушки было ровное седое каре и щечки-яблочки, из-за которых она выглядывала недобро.

  — Помаленьку. Потихонечку.

  — А как себя чувствуете?

  — Ну плохо. Тяжело бывает. То одно, то другое. Еле ноги волочу.

  — Понимаю.

  — Что понимаешь?

  — Тяжело бывает.

  — Ты что такое говоришь?

  — Что понимаю вас.

  — Я тебе говорю, что мне жизнь уже не в радость. Я старая.

  — Понятно.

  — Что тебе понятно?

  — Жизнь не в радость.

  — Ты что говоришь? Жизнь прекрасна.

  — Вы же сами сказали, что нет.

  — Имею право.

  — Ладно.

  — Я по утрам просыпаюсь и знаешь что? Вставать не хочу. Глаза открываю и лежу так. Мучаюсь.

  — Да.

  — Что да? Что ты знаешь?

  — По утрам вставать не хочется.

  — Ты права не имеешь так говорить.

  — Почему?

  — Жизнь прекрасна.

  — Ладно.

  Прабабушка меня озадачивала. Она никогда не сообщала ничего нового или интересного, но её фигуру окутывала таинственность.

  Разговор по такой системе повторялся у нас каждый раз, когда я заходила. Она жаловалась — я её понимала — она злилась, и чем больше я понимала, тем сильнее она злилась.

 — Права не имеешь, — говорила она, — жизнь прекрасна. Нужно ценить жизнь. Нужно бегать босиком по росе. Смотреть на звёзды. Нюхать цветы. Ради этого стоит жить.

— Чтобы нюхать цветы?

— Обязательно, Лиза. Обязательно.

Она была на всех за что-то обижена, сильнее всего на тётю, хотя они вместе жили. Наш отец был внуком прабабушки, а тётя внучкой. Дочь прабабушки — бабушка — то есть мать отца — куда-то делась, про неё никто не говорил. Прабабушка с мужем, который давно умер, воспитали отца и тётю. Но у них были плохие отношения. Однажды прабабушка швырнула в тётю блинчик. Я это сама видела.

  — Рано ещё блины-то есть! Вот помру, на поминках обожрёшься! Блинов наготовила! Кутью ещё сделай, дура! — и целый круглый блин полетел в тётю, но не достиг цели, а прилип к полу. Шлёп. Отмечали Масленицу.

  Лиза мне потом сказала, что прабабушка злится, потому что ей умирать скоро, а нам всем ещё не скоро. Но я не понимала, почему она злится на нас. По-честному это мы должны злиться на неё. Она же наш предок, так? Привела нас в этот мир. Из-за неё нам всем придётся умирать. Мы к её смерти не имеем отношения, а она к нашей имеет.

— Это как-то неблагодарно звучит. Она подарила нам жизнь.

— Если бы её не родили, ей не нужно было бы сейчас умирать. Она могла бы не рождать следующих.

— Тогда бы никого из нас не было.

— Да, и нам не пришлось бы умирать.

— Можешь не бояться, тебе еще не скоро. Сначала умру я, потому что я старше.

— Если я уже боюсь, как я могу перестать. Ты понимаешь,что это правда произойдет? Всё остальное может и не произойти, а это правда будет.

— Даже если правда, не говори никому. Взрослых такое расстраивает.

Нам с сестрой нельзя было ссориться. Конечно, мы всё равно ругались, но родители останавливали это. Нас даже расселили по разным комнатам, чтобы мы не орали друг на друга, хотя изначально в комнате Лизы планировалась гостиная. Поэтому нам некуда было приглашать гостей. Мы так сильно нервировали родителей своей руганью, что с ранних лет и до шестнадцати на праздники нам дарили идентичные подарки — чтобы не было скандала. Абсолютно одинаковых кукол, даже когда Лиза уже не играла в куклы, одинаковые книги — слишком взрослые для меня или слишком детские для неё, — одинаковую одежду разных размеров и так далее. Хотя за сестрой я всё равно донашивала, но только те вещи, которые сама хотела.

  Мать с отцом у нас напоминают парочку акробатов, и вообще они похожи как брат и сестра. Это звучит ненормально, но есть теория, что пары, в которых партнёры имеют внешнее сходство, самые крепкие. Родители оба невысокие, с прямыми спинами и острыми носами. Хотя для акробатов носы не главное, но одинаковые добавили бы шарма. Они не циркачи, обычные люди, просто так совпало, и синхронность у них природная. Всё, что возможно делать вместе, они делают вместе и касаясь друг друга. Для меня их по отдельности никогда не существовало, они всегда были единым телом, иногда вынужденно распадающимся. По одиночке они тоскуют и в долгой разлуке могут даже заболеть. 

Нас с Лизой родители тоже считали каким-то подобием организма под названием «Девчонки». Они настаивали, что их любовь делится между нами строго 50 на 50. Никто не лучше и не хуже, паритет и тождество. Всегда были «мы» и «вы», и только в чрезвычайных ситуациях возникало единственное число. Им было неприятно и даже больно, что наше с Лизой слияние ослабевает. Потому мы и не должны были ссориться. Когда дошло до собственных комнат, было видно, как это их огорчило. Знакомый им организм трансформировался во что-то, что они не понимали. Но я всё равно была рада.

Когда нам было лет 9–12, на новый год ёлку поставили у них в спальне, больше она никуда не влезла. Для праздника накрыли кухонный стол. В полночь мы с Лизой пошли посмотреть, что положил под ёлку «дед мороз». Это были, как и всегда, два нарядных пакета. Внутри лежали одинаковые тёплые носки, одинаковые наборы детской косметики в розовых тюбиках, одинаковые фигурки снеговиков и одинаковые свежие ананасы. Два целых ананаса, прямо с верхушкой. Мы держали их в руках и молчали. Тогда, несколько лет назад, взрослые полазили по столу и определили, что причиной инцидента точно стал ананас — «не от оливье же их так разукрасило». С тех пор мы стали внимательнее. От всего ананасового у нас действительно возникал неприятный эффект, даже от конфет. Не такой сильный, как от фрукта, просто першение или чесотка. Но в наличии ананасовой аллергии уже давно не было сомнений. Тётя всегда предупреждала, какую еду на её столе нам нельзя.

  — Это что? Они так шутят? — спросила я.

  — Просто забыли, — сказала Лиза. — Не говори ничего, а то они расстроятся.

Мы вернулись на кухню и сказали: большое спасибо, потрясающие подарки, мы очень рады, с новым годом.

— Давайте резать ананасы! Если хотите, можете нас немного угостить. Конечно, возьмём строго поровну, всё честно, — родители были в приподнятом настроении. Схватили два ножа, каждый ананас поделили пополам, а две половины — треугольниками, и разложили всё на большой тарелке.

  — Ну, девчонки, чтобы в новом году — только хорошее!

Они стали запивать ананас холодным, только что открытым шампанским, на языке своих тел выражая, как им вкусно. Я не понимала, что делать. Тут Лиза протянула руку к тарелке и тоже взяла кусок ананаса. Я повторила за ней, но она расширила глаза и мотнула головой. Я отпустила ананас. Лиза медленно и с удовольствием прожевала кусок и сразу стала поедать второй. Потом ещё. И ещё один. Она вся была в соке, и кожа, и пальцы, даже на волосы попало.

  Родители были увлечены друг другом. Я смотрела на Лизу не отрываясь. На шестом куске лицо стало менять форму. Половины поползли в разные стороны, одна куда-то вбок, другая скорее вниз. Левый глаз превращался в щель, правый оставался открытым. Губы распухали и натягивались, а она всё засовывала между ними куски ананаса.

  Она стала посвистывать горлом, тогда родители её заметили. Они закричали и опрокинули бокал.

  — Блядь! Им же нельзя это! У них же аллергия! А что вы молчите-то! А ну посмотрите на нас, обе! Можешь дышать? Телефон, Надя, быстро!

Быстро телефон, быстро скорая, быстро укол Лизе куда-то в ногу. Некоторое время врачи за ней следили, ничего не поменялось, но, казалось, их это устроило. Родители наперебой объяснялись с плоским виском врача.

— Ананас, говоришь. А я думал, тебя осы покусали, — сказал врач Лизе и засмеялся. — Так, а ты у нас что? Тоже ананас ела?

  — Ела, — сказала я.

  — А у тебя аллергии нет?

  — Есть.

  — У неё есть аллергия? — он наконец взглянул на родителей, и те кивнули. — Что-то непохоже, что ты ела.

  — Я ела.

  — Тогда мы сейчас тебе сделаем укол большим шприцом. Для профилактики.

  — Ладно.

  — Точно ела? Много?

  — Много.

  — Да мы все поели этого ананаса, — сказал отец. — У девчонок аллергия слабая была. И давно. Мы забыли про неё.

  — Значит, в больницу поедем, — сказал врач. — Будем наблюдать.

Утром меня отпустили домой безо всяких уколов, потому что симптомы так и не проявились. Лиза вернулась через несколько дней.

  ***

Прабабушка умерла весной.

  До её похорон я была на кладбище один раз, совсем маленькой. Тогда я ничего не запомнила, кроме яркого солнца на камнях. За могилами родственников, судя по всему, ухаживала тётя, она всех знала. Теперь она показывала Лизе надгробия и говорила:

  — Это вот твой прадедушка, Виктор Павлович. И его брат Антон. А здесь сын Виктора, Георгий, его Егором называли.

  Лиза смотрела куда ей указывали.

  — А это его двоюродная сестра Анастасия. Она дочь… Ну неважно, тут их не лежит. Совсем молодая умерла. И видишь надпись, с ней в одной могилке ребёночек похоронен. Вон даты, они в один год погибли. Там, конечно, целая история была...

  Тётя замолчала и, с удовольствием что-то обдумывая, стала шевелить рукой в кармане.

  — Какая история? — спросила Лиза.

  Тётя посмотрела на неё, потом на меня.

  — А я забыла. Меня же тогда ещё не было. Умерли они.

Она достала из кармана конфету и положила на каменную плиту.

Прабабушку кремировали, но нас с Лизой не пустили в крематорий, чтобы поберечь детскую психику. Мы долго обсуждали, что именно там будет происходить, и картины с участием огня и останков, особенно черепа прабабушки, становились в нашем воображении всё кровожаднее.

Урну захоронили приглашённые землекопы. Взрослые бросали руками в могилу землю, потом вытирались влажными салфетками. Был апрель, всем нравилось стоять на свежем воздухе. Тётя раздавала угощение, мне сказали, что обязательно нужно съесть ложку риса, потом можно печенье. На могилу прабабушки поставили рюмку с водкой и хлебом. К другим надгробиям положили ещё конфет.

  Мне понравился венок. Правда, он был похож на лодку, а не на кольцо. Но я слышала, как тётя говорит землекопам: «Венок прислоните сюда», так я узнала, что это тоже называется венок. В него были вплетены фиолетовые и белые цветы — розы и гвоздики, и еще много чего, даже ягоды. Я никогда не видела фиолетовых роз. Про гвоздики не могла вспомнить, может и видела, но роз точно нет. «Обязательно», подумала я голосом прабабушки. Я понюхала розу. Она была тряпочной, как и все растения в венке. Соседний венок, пониже, состоял из фальшивых лилий. Тогда я изучила все букеты, которые лежали на могиле. Некоторые цветы всё-таки оказались живыми, но я их уже не нюхала, момент был упущен.

Все поехали к тёте на поминки. В тот раз нас с Двоюродным Пашей не отправили за детский стол, и Лиза была страшно довольна, что ей можно послушать опьяневших взрослых. Она ловила каждое слово и укладывала куда-то себе в голову. Я дождалась, пока она вылезет из-за стола, и затянула её в комнату прабабушки. Мне хотелось поговорить, хоть по Лизе было видно, что ей это неинтересно.

  — Она мне говорила, что больше всего любит нюхать цветы. Зачем ей принесли столько фальшивых? Её никто не любил?

  — Не думаю. Она уже ничего не может понюхать. Ей, наверное, обидно было бы получить настоящие цветы. Фальшивые это, наоборот, символ уважения.

  — Но там были и настоящие.

  — Вообще, это просто такая традиция. Символизм. На кладбище всегда приносят искусственные цветы.

  — Но зачем тогда кто-то принёс настоящие?

  — Не знаю. Пойдём обратно, — у Лизы закончилось терпение.

На столе стояла фотография прабабушки с чёрной лентой, и рядом с ней опять рюмка с хлебом. Все говорили о том, что прабабушка ушла неожиданно, слишком рано, что ей было ещё жить и жить, но, с другой стороны, теперь она на небесах, так что ей даже лучше. Тётя выпила больше обычного. Она подняла над блинчиком вилку и замерла так с пустым лицом, как будто её заморозили. Но потом она встрепенулась и доела блин как ни в чём не бывало.

— Девочки, после того, что с вами случилось, я ананасы вообще никуда не добавляю, — сказала она. — Ешьте всё что видите. Я теперь и за Пашкой пристально слежу, хотя он ничем таким не страдает.

  Мы больше не могли есть. Тётя понизила голос.

  — Пашка к бабушке не заходил никогда. Он её называл «зомби-бабка». Господи помилуй!

Она хихикнула, перекрестилась и снова погрустнела.

— А вот у Нади с ней была особая связь. Ты её любила, да? А она тебя.

— Она любила бегать по росе. И нюхать цветы.

— Что?

— Она мне сказала, что очень любит нюхать цветы.

— Не может быть. Она к цветам двадцать лет не подходила. Аллергия страшная.

— Как у нас?

— Да, только у неё на растения.

— Она мне говорила: жить стоит, чтобы нюхать цветы.

— Ну я не знаю. Может, она грустила по упущенным шансам. Но она цветы терпеть не могла. Ты видишь, у нас все подоконники пустые? Всё зелёное мешало ей дышать. Я ей говорила, давай я вынесу тот горшок, от которого тебе плохо. Но отдать пришлось всё, и каланхоэ, и драцену, даже фикусы.

— Зачем тогда ей принесли столько цветов на могилу?

— А какая связь?

— Может, надо было приносить не цветы, а то, что она любила?

Тётя опять хихикнула.

— Нет, цветы это традиция. Так человека провожают в последний путь. Тем более там специальные цветы, из искусственного материала.

— Но там были и настоящие.

— Это просто символ.

— Как я тебе и сказала, — влезла Лиза, — это символ уважения. Символизм.

У неё был неприятный тон сверху вниз, обычно она так со мной не разговаривала. Попозже её ударю, подумала я.