«...Самое главное — исполнить то, что уже поручено»
Илья Александрович Никитков из Рязани — один из самых молодых членов Международного совета церквей ЕХБ. В Курском объединении он несёт ответственность за молодёжь, а в братстве — за новый Отдел семьи и брака (вместе с Георгом Циммерманом). В интервью рассказывает о своей жизни, служении и о том, как в последнее время вместе с семьёй переносит болезнь жены.
— Расскажите, пожалуйста, о родительской семье.
— Родители у меня верующие — и мама, и папа.
Мой прадед по папиной линии вернулся из плена верующим человеком, привёз с собой Евангелие. Он смело проповедовал о Христе в своём селе, за что впоследствии был репрессирован и сослан в Сибирь, где и закончилась его жизнь — никто даже не знает, где именно он похоронен. Мой дедушка также был верующим, служил дьяконом в баптистской церкви. Семья папы жила в Рязанской области. Папа там же вырос, потом уехал учиться в Пензу, но ещё не был обращённым к Богу. После армии он вернулся на родину, а потом переехал в Рязань к своему старшему брату, который уже уверовал и был женат. Здесь папа и покаялся, а через год, в 1969 году, женился.
Моя бабушка со стороны мамы искренне верила в Бога. Дедушка, её муж, ушёл на фронт неверующим и в самом начале войны погиб под Смоленском. Моя мама выросла в христианской семье, её детство прошло в Рязанской области, в городе Сасово. Позже мама переехала в Рязань и в церкви познакомилась с папой. Папа сделал ей предложение, и они поженились.
У родителей родилось шестеро детей: две дочери и четыре сына. Я старший из сыновей. Мы почти все погодки. Седьмого ребёнка мама потеряла, и в тот момент врачи обнаружили у неё рак. Говорили, что жить осталось максимум полгода. Но церковь, папа, служители много молились, и Бог совершил настоящее чудо: с того момента прошло уже 49 лет, и мама до сих пор жива, ей сейчас 86 лет.
Все шестеро детей моих родителей сегодня в церкви. Каждый старается служить Богу, кто как может: я пресвитер, один мой брат дьякон, остальные тоже участвуют в церковной жизни. Сколько помню, папа всегда переживал, чтобы мы не были в церкви праздными, и часто молился: «Господи, дай моим ребятам хоть какую-то левитскую должность при храме». Мы верим, что эти молитвы Бог услышал — и это не чья-то заслуга, а Божья милость.
Воспитывать нас папе было непросто: когда мне предстояло идти в первый класс, его посадили в тюрьму. Когда он вернулся после второго срока, я уже заканчивал девятый класс. То есть самое ответственное для воспитания время мы провели без отца. Мама физически не могла за нами уследить, и поэтому мы часто были предоставлены сами себе.
Несмотря на всё пережитое, Бог не дал нам потеряться, и мы все остались в церкви.
— А за что ваш отец отбывал сроки?
— Отец был служителем церкви. Интересна история его рукоположения. Пресвитером в Рязани в то время был Анатолий Сергеевич Редин, но его пригласили совершать общебратское служение. В церкви нужно было рукоположить других братьев. Для избрания кандидатов приехал Николай Петрович Храпов. Он попытался избрать пресвитера из тех, кто уже давно член церкви, но не получалось. Тогда он спросил: «Кто здесь молодые семейные братья, чьи верующие родители?» Встали три человека. Николай Петрович задал им несколько простых вопросов, а потом сказал: «Вот вам пресвитер, благовестник и дьякон. Мы вам не награды приехали раздавать, через год все окажетесь в тюрьмах. Если не готовы — сейчас у вас есть возможность сказать Богу нет». Отказываться никто не стал.
Кандидатский период был очень коротким, и уже скоро всех троих рукоположили. Но пророчество Николая Петровича сбылось быстрее — не год, а всего девять месяцев прошло, как папу арестовали. Первый срок у него был три года, потом год он побыл на свободе, и затем снова попал в заключение — уже на пять лет.
— Каким было ваше детство? Что больше всего запомнилось из того времени, какие моменты повлияли на вас?
— Раннее детство я почти не помню, только отдельные эпизоды. Наша жизнь всегда была тесно связана с церковью. Мы жили в частном доме, и это был так называемый воскресный дом. Тогда дома верующих делились на пятничные и воскресные. В пятничных собирались по пятницам, когда было меньше народу. А воскресные дома были побольше, чтобы вместить всех.
В воскресенье нас поднимали рано утром, наши кровати разбирали и выносили, чтобы освободить место для собрания. Вечером, после ухода всех гостей, мы отмывали полы, заносили обратно кровати и ложились спать.
Для нас стали привычными постоянные обыски, разгоны, штрафы, приход милиции, понятые.
Ярко помню один случай обыска в нашем доме. В большой комнате на столе лежала куча литературы и папина красивая Библия с тиснением — его инициалы и фамилия. На какой-то миг я оказался в комнате один: милиционеры ушли в другие комнаты. Я машинально взял со стола Библию, симфонию и сунул всё под матрас ближайшей койки. В этот момент в комнату вошёл представитель власти и сразу выгнал меня. Получилось, что я вроде украл Библию с симфонией у тех, кто собирался книги конфисковать, но за такое «воровство» меня даже похвалили.
Часто члены церкви напоминали нам, что у нас папа пресвитер, поэтому нам нельзя делать то или другое. Но главное не в нравоучениях, а в том, что в церкви мы чувствовали любовь. За пределами семьи и церкви могли встретиться с грубостью, а в церкви и дома мы без слов понимали — здесь нас любят и принимают. Это не нуждалось в доказательствах.
Хорошо помню яркий момент, связанный со вторым арестом папы. Оба раза его забирали в один день вместе с Николаем Филипповичем Поповым и сроки им тоже давали одинаковые. В тот день папу привезли с работы на милицейском «бобике», выйти из машины ему не разрешили. Позвали маму, чтобы она передала собранные вещи и документы — у многих братьев тогда был заранее приготовлен такой набор. Мама попросила меня быстро сбегать за бабушкой, папиной мамой, которая жила по соседству. Я привёл её, и она простилась с папой через окно «бобика».
Потом мама сказала мне срочно бежать к Николаю Филипповичу. Я побежал к нему по частному сектору, потом четыре остановки на троллейбусе, затем снова пешком. Забегаю в дом, спрашиваю: «Где Николай Филиппович?» Он вышел, и я закричал: «Папу арестовали!» Буквально в эту же минуту в дверь постучали милиционеры — пришли за ним. Николай Филиппович только обернулся и сказал: «А я их тоже уже жду». Мне удалось опередить милиционеров, потому что они сначала поехали на его работу, а он как раз пришёл домой на обед.
Папа видел меня бегущего за машиной, хотя не знал, куда именно я направляюсь. Он думал, что я бегу за ним, провожаю, а на самом деле я просто выполнял мамину просьбу. Потом, когда Николая Филипповича тоже арестовали и усадили в тот же «бобик», я побежал обратно, чтобы рассказать маме о втором аресте. Через письма потом родители выяснили все подробности, и папа признался, что для него это было очень трогательно — видеть, как сын всё время бежит за машиной.
Церковь окружала нас с самого рождения, была у нас дома, и мы не понимали, как можно жить по-другому. Несмотря на беды, преследования, несправедливость гонений, мы просто занимали ту же позицию, что и наши родители. Другой жизни у нас не было, и нам не хотелось.
— Как вы учились в школе? Что у вас за профессия?
— Мы жили в частном секторе на одной улице вместе с двумя большими семьями верующих — Редина Анатолия Сергеевича, который совершал служение в братстве, и Мисина Николая Ивановича, благовестника церкви. Их дети были значительно старше нас, и когда мы пошли в школу, они уже прошли этот путь. Поэтому нам было проще: о своей вере особо разъяснять ничего не приходилось, всё было уже понятно. В школе отношение учителей было разным: кто-то реагировал спокойно, другие пытались как-то поддеть, посмеяться, но серьёзного давления или преследования не было, обычные школьные подзатыльники и дразнилки. Слухи о верующих тогда были привычным делом — например, шутили о рациях для связи с Америкой или бочке с кровью в подвале, но мы к таким разговорам относились спокойно.
Учился я не очень хорошо: в аттестате три тройки, одну из них могу объяснить личной неприязнью преподавателя. В целом, отношения с учителями были неплохие, старался не наглеть. Образование у меня среднее — окончил 10 классов, дополнительной специальности не получал. Позже освоил профессию сантехника: меня взял под своё крыло брат из церкви, всему научил, и в итоге я проработал в этой сфере больше двадцати лет.
— А как вы обратились к Богу?
— Обращение к Богу у меня происходило не по какой-то стандартной схеме. Я помню, что каялся два раза — в двенадцать и в четырнадцать лет. В какой именно момент произошло возрождение, не могу сказать. Однако через время я заметил, что у меня появилась внутренняя осторожность — страх согрешить или кого-то обмануть. Я бы назвал это страхом перед Богом, и думаю, именно с этого времени у меня началась новая жизнь.
В нашей церкви случилась беда: большая часть взрослого состава церкви по определённым обстоятельствам ушла из братства, и остались только наши отцы и мы, подростки лет четырнадцати-шестнадцати. Нас привлекали ко всем видам служения, и с подросткового возраста я уже пел в хоре, приобщался к благовестию. Участвовал в библиотечном служении на центральной площади города, хотя ещё не был членом церкви. Мы росли внутри церкви, трудились, проводили молодёжные собрания, даже проповедовали, причём как на молодёжных, так и на общих богослужениях — и члены, и не члены церкви.
Крещение я не спешил принимать и до армии членом церкви не стал, хотя и совершал служение, читал Евангелие, мог рассказывать о Боге людям (правда, в основном в качестве ответов на вопросы). Иногда спрашивают, стоит ли тянуть с крещением? И мой ответ однозначный — не стоит, потому что отсутствие чёткой духовной позиции сильно отражается на жизни. В армии я не принимал присягу, объяснял всем, что я верующий, но всё равно был пассивным, без дерзновения. Я не совершал грубых грехов, но внутренне понимал: мне чего-то не хватает, и, если не заключу с Богом завет, долго не выдержу.
Армейская служба проходила в 1990–1992 годах и была относительно спокойной — тогда уже наступило время свободы, не было давления, которое ощущали братья в прошлые десятилетия. Служил я в строевой части ВВС в Смоленске, в основном возил командира на машине, хотя и без присяги. Смоленские верующие меня помнят: я развозил братьев и сестёр с собрания.
Как только пришёл из армии в 1992 году, через месяц принял крещение.
— Чем занимались в церкви после крещения?
— В то время в Центре России был наш отдельный регион — Рязанско-Воронежский. Ответственным за него был Алексей Яковлевич Куркин. Он основной упор делал на благовестие и практически каждого привлекал к этому служению. Например, в Рязани мы каждое лето ставили палатку для благовестия, и не помню, чтобы я хоть раз пропустил это служение.
Мы также ездили по разным городам с группами благовестия. Я бывал в Волгограде, Калаче-на-Дону, Астрахани вместе с Александром Ворониным, Павлом Алексеевичем Сенющенковым, Вячеславом Ивановичем Стрелковым и другими братьями. А уже после создания семьи вместе с Алексеем Яковлевичем и другими братьями участвовал в миссионерских поездках в Эвенкию, Якутию и Таймыр.
— Что можете рассказать о создании семьи?
— 1990-е годы — яркий период жизни церкви в нашей стране. Мы были вовлечены в активный труд как в своей общине, так и в объединении. О создании семьи я даже не задумывался. Два с половиной года вопрос женитьбы не стоял, и я всегда говорил, что мне пока рано. Но потом всё неожиданно изменилось. Начал присматриваться к сёстрам, кто-то, бывало, нравился, но спустя время замечал — чувства ушли.
Я начал молиться, чтобы Бог помог создать семью. Понимал, что не знаю, кто мне нужен, сомневался, что смогу сам выбрать правильно, боялся ошибиться и испортить свою или чужую жизнь. Молился просто, без особых слов, чтобы Господь остановил мои чувства на одной девушке, чтобы не случилось беды. Через какое-то время моё внимание действительно остановилось на одной сестре — Ольге. Она была из мира, без верующих родственников и совсем недавно пришла в церковь.
Решил не торопиться и сначала посоветовался с родителями. Мы назначили день поста. Вечером папа спросил о том, как у меня на сердце, и я ответил, что у меня всё спокойно. Услышал в ответ, что и у родителей на сердце стало спокойно. После этого сделал предложение, через неделю получил согласие, и дальше всё пошло своим чередом. С того момента ни разу не сомневался в правильности своего выбора — ни одна другая девушка мне не понравилась и не вызывала интереса.
Я для себя сделал вывод: если есть внутренняя уверенность, что это твой человек, тогда для всего остального — замок. Если такой основы нет, обязательно кто-то ещё понравится, и это может разрушить и веру, и семью. Когда-то мама сказала нам, своим сыновьям: «Вы ждёте, что ангел с неба придёт и на кого-то прямо покажет? Надо жить верой, не ждать откровений. Принимайте решение — и женитесь». Эти слова мне запомнились, и даже на нашей свадьбе мы выбрали основным библейский текст: «По вере вашей да будет вам». Я поверил, что Бог ответил на мою молитву, сделал свой выбор по вере и с тех пор других вариантов даже не рассматривал.
Женился я в 1994 году.
— А как происходило ваше рукоположение?
— У меня не было мыслей, что надо хорошо потрудиться, чтобы меня заметили и рукоположили. Просто совершал служение с братьями, делали всё вместе, старался быть полезным.
В 1999 году в нашей церкви несколько человек, в том числе и меня, избрали кандидатами в служители. Через некоторое время нас послали на Север, наверное, в качестве испытания. Мы пробыли там где-то четыре с половиной месяца. По техническим причинам вернулись раньше, чем было запланированно. Однако вопрос рукоположения затянулся на три года.
Несмотря на это, мы продолжали совершать поездки с Алексеем Яковлевичем — в Эвенкию, Якутию и другие места. Ни одного года, наверное, не прошло, чтобы мы не поучаствовали в миссионерской поездке.
В 2003 году к нам неожиданно приехали Николай Петрович Золотухин и Анатолий Михайлович Ломакин, поговорили с нами и потом сказали: «Рукоположение будет». Вскоре прибыл Алексей Яковлевич — и 28 декабря 2003 года, прямо перед Новым годом, меня рукоположили в благовестники, ещё одного брата — в дьяконы, а третий брат был на Таймыре, и его рукоположили позже.
— Какое служение вы совершаете в своей церкви?
— В 2005 году в нашей церкви проходило служение очищения и освящения. Членов тогда было чуть больше трёхсот. Мой отец был ответственный за церковь, и в то время сильно болел, перенёс несколько инфарктов. Поэтому он попросил избрать другого ответственного не после его похорон, а при жизни.
Община почему-то избрала ответственным меня, хотя у нас был другой служитель, старше и опытнее. Не могу до сих пор объяснить, почему случилось именно так. С тех пор, вот уже двадцать лет, я несу ответственность за церковь. За эти годы мы построили ещё один молитвенный дом и разделились на две общины.
Сейчас в Рязани примерно столько же членов, сколько было и до разделения: у нас около 150, во второй церкви — чуть больше 180. Каждый год проходит крещение, но численно церкви почему-то не сильно выросли. Особой эмиграции у нас не было — уехала всего пара семей. Это тревожит, но пока ситуация не меняется.
— Как вы стали ответственным за молодёжное служение в объединении?
— Ответственность за молодёжное служение в объединении мне поручили совершенно неожиданно. Я никогда не был руководителем молодёжи в церкви. В нашей Рязанско-Воронежской части объединения в начале нулевых ответственность за молодёжь нёс Владимир Чернов. На одном совещании Николай Петрович Золотухин сказал: «Владимир, с этого дня тебе помогает брат, который сидит рядом с тобой». Это был я. Прошло ещё одно или два братских совещания, и меня назначили ответственным за молодёжь всего объединения.
Для меня новое служение стало абсолютной неожиданностью. Потребовались годы, чтобы я начал по-настоящему понимать, что делать, пришлось учиться на практике. Служители в объединении проявляли настоящее терпение и поддержку: приезжали на молодёжные общения, помогали их планировать и проводить.
Сейчас мы иногда боимся кому-то доверить ответственность — думаем, что человек не сможет. А нам братья с дерзновением доверяли и поддерживали нас в труде.
Примерно в то время, когда мне поручили ответственность за молодёжь в нашем регионе, образовалось Курско-Рязанское объединение. И получилось, что в нашей, восточной, части ответственным за молодёжь был я, а в западной — Виктор Павлович Ломакин, который стал совершать это служение примерно в то же время. Кстати, полного слияния двух регионов так и не произошло, но не из-за каких-то конфликтов, а просто из-за географии — расстояния между церквами очень большие. Поэтому молодёжные лагеря и общения по-прежнему проходят отдельно.
Вместе с Виктором Павловичем проводим общения, лагеря и семинары руководителей молодёжи. Если поначалу мы во многом зависели от гостей извне и редко проводили что-то самостоятельно, то теперь достаточно уверенно справляемся сами — можем организовать полноценный семинар или молодёжное общение без внешней помощи.
Есть и то, что не получается. Всегда хотелось судить о жизни молодёжных групп не по отчётам на семинарах, а по личному общению с молодыми друзьями. Не раз пытались составить график и за год проехать по всем молодёжным группам, но так и не вышло — это, наверное, самый большой наш пробел.
Сейчас появилось новое поколение сильных и, надеемся, духовно здравых руководителей, которые готовы заменить нас. Я уже передаю служение: выбраны два брата, которые примут это служение. Немного сожалею, что мы задержались с поиском замены дольше, чем нужно: поколенческий разрыв с молодёжью всё больше, а это уже не на пользу делу.
— Что можете рассказать о семье? Сколько у вас детей? Сколько из них члены церкви?
— В прошлом году нашей семье исполнилось тридцать лет. У нас с женой родилось 13 детей, но один мальчик, к сожалению, прожил всего 10 часов, и осталось у нас 12 — шесть мальчиков и шесть девочек. Младшему исполнилось пять, между первым и последним разница в 25 лет.
Идеальным отцом себя не считаю и понимаю, что многое можно было бы делать иначе. Тем не менее, старшие шестеро — члены церкви. У старшей дочери пока нет семьи, а следующие четыре человека уже создали свои семьи. На сегодняшний день у нас восемь внуков.
Есть и переживания: кто-то вырос, но не торопится входить в церковь и принимать крещение. Мы молимся за них, хотим исправляться сами, если где-то недоработали, но рождёнными свыше их сделать не можем. Остаётся только надеяться на Господа.
— Какое ещё служение в объединении вы совершаете?
— Я воспринимаю себя больше помощником Николая Петровича Золотухина, ответственного за объединение. По характеру я не считаю себя инициатором, мне ближе слушаться и выполнять поручения, чем руководить. Когда меня стали привлекать к служению в объединении, я старался просто делать то, что поручено, не выходя за рамки дозволенного и согласованного.
Перед съездом 2017 года меня ввели в сотрудники Совета церквей, а в 2021 году включили в состав членов МСЦ ЕХБ. Для меня важно быть верным в том, что доверено старшими братьями, помогать и поддерживать тех, кто несёт основную нагрузку.
— Недавно вас вместе с Георгом Циммерманом назначили ответственным за новый Отдел семьи и брака. Расскажите об этом служении.
— Здесь всё было почти как с молодёжным служением. На одном из совещаний Совета церквей Николай Степанович объявил о создании Отдела семьи и брака и поставил вопрос о назначении ответственного. Назвали несколько братьев, но вдруг Александр Иванович Бублик предложил меня и Георга Циммермана: «Вы молодые, можете взять на себя эту ответственность, а у других братьев и так много нагрузки». Для меня это было абсолютно неожиданно. В перерыве я подошёл к Николаю Степановичу и прямо сказал, что, на мой взгляд, произошла ошибка: из-за своих особенностей я не чувствую себя способным выполнять такую работу. Мне проще быть помощником, исполнять поручения, чем вырабатывать стратегию и принимать самостоятельные решения. Но в итоге пришлось согласиться, хотя до сих пор испытываю внутреннюю борьбу, не всегда понимаю, что именно должен делать в этой роли.
Стали спрашивать у братьев: с чего начинать, какое направление взять? Николай Степанович дал простой совет — начать с малого: хотя бы раз в год проводить семинар для ответственных по семейному служению в объединениях и готовить небольшую брошюру для семейных на актуальные темы.
Мы с Георгом Циммерманом поставили две цели — наладить работу самого отдела и содействовать развитию работы с семьями на местах. Хотим, чтобы в каждом объединении был ответственный, формировалась команда тружеников отдела и работа с семьями не была на уровне отдельных непоследовательных инициатив, а имела системный подход и долгосрочное планирование. Во многих местах тематика бесед с семейными ограничена: отношения между супругами, рождение и воспитание детей. Но хочется расширить этот круг, чтобы он охватывал весь комплекс вопросов — от брака до старости, включал расставание.
Если удастся наладить такую работу в объединениях и церквах, то можно будет делиться практическим опытом, вырабатывать общую позицию по острым вопросам. Так, например, Совет церквей поставил перед нами ряд практических задач: разъяснять опасность домашних родов, наладить добрачное и послебрачное консультирование, объяснять важность деторождения.
Сегодня штат сотрудников отдела только формируется. Почти нет людей, кто мог бы помогать с подготовкой публикаций и брошюр. Способные братья сильно загружены, и обращаться к ним с просьбами неудобно. Но мы продолжаем искать помощников и верим, что Бог нам в этом поможет.
— Не так давно у вас тяжело заболела жена. Расскажите, как вы узнали о болезни, как проходит лечение и какие перспективы?
— Эта беда пришла в нашу семью совершенно неожиданно. Бог действует вопреки любым прогнозам и мнениям, и Ему не надо ни у кого спрашивать разрешения. Мы с Ольгой понимали: если мы идём за Богом, это не означает, что у нас всё будет гладко. Вера — не гарантия от болезней и трудностей. Бог Сам решает, как вести каждого.
Больше двух лет назад Ольга почувствовала себя нехорошо, хотя и раньше подобное было в период кормления ребёнка. Но в этот раз появилась тревога и жена настояла на обследовании. Я даже отговаривал её. Сначала врач не видел причин для беспокойства, но всё же жена попросила направление на биопсию.
Результаты пришли, когда меня не было дома (я находился на молодёжном семинаре на Алтае). Мне позвонила дочь и сказала: «У мамы подтвердили злокачественную опухоль». Конечно, это был сильный эмоциональный шок. Я приехал, начались обследования, проверялись сразу в нескольких клиниках. Когда везде поставили один диагноз и рекомендовали одно и то же лечение, стало понятно — ошибки нет.
С болезнью мы боремся уже третий год. Динамика положительная, но общее состояние Ольги становится хуже. Химиотерапия действует не выборочно: убивает и хорошее, и плохое. Но веру мы не потеряли, надеемся, что Бог сохранит жизнь.
Без участия церкви, братьев, сестёр и друзей мы бы не справились. Нам оказали огромную, незаслуженную поддержку — и материальную, и духовную. Например, приехал я с Алтая — дома на столе у жены огромный букет белых роз. Спрашиваю: от кого? Ольга и не знает. Принёс курьер, оказалось — друзья с Алтая прислали. Потом снова звонок в дверь — очередной букет от сестёр из Брянска и короткое послание: «Вы не одни». Это для нас много значит. Нам, детям Божьим, действительно легче переживать такие тяжёлые моменты.
— Чего вы ещё хотите достичь в жизни?
— Отвечу вопросом на вопрос: а чего я достиг? Этот процесс подразумевает личные усилия, заслуги, победы. В этом смысле я ничего не достиг, и всё, что у меня есть — не моё. Самое высокое звание из возможных — Божье дитя — подарил Бог! Спасение даровал Христос, Он же сделал членом Своей церкви, признал верным и определил на служение. Во всём этом нет никаких моих заслуг, нужно только не забывать о Божьей благодати и дорожить ею.
Если говорить о моих желаниях, то достичь хочется многого. Куда ни посмотри — я в числе отстающих. Преобразиться в образ Христа — сколько еще впереди! Научиться прощать — так трудно даётся, смиряться надо — гордость даёт о себе знать... В этом смысле — предела нет, стремлюсь к цели.
Через церковь и братьев поручено и доверено много — и хочется исполнить все поручения. Нам часто говорят о «портфелях» и «погонах», которые мы якобы рвались получить. Но груз ответственности очень тяжёлый, и об этом говорящие так нередко не знают. У меня с юности было мое правило — никуда не лезть, а если поручают — не отказываться. Стараюсь и до сих пор так поступать.