Сак сок: интервью с Динарой Расулевой

Познакомились мы случайно, то есть, по космическому предвидению. Несколько лет назад она появилась на берлинских поэтри-слэмах, которые проводили мы в Панда-платформе. И сразу ярко выделилась. Мне мало кто так интересен из современных поэтических личностей, пишущих по-русски. Но она — из Татарстана, и русский ей не родной язык. Её первая большая книга вышла недавно в Издательстве книжного магазина Бабель (Тель-Авив). Позвольте представить — Динара Расулева.

1. Прошёл год после начала российского вторжения 24 февраля. Ты своё тогдашнее состояние выразила в тексте под названием "Немота". Немота прошла?

Немота – не выражение моего состояния, а скорее его результат. Невозможность писать, непонимание уместности сначала вылилось в предоставление пространства своей поэзии голосам украинок, которых я встречала во время своего волонтерства на берлинском вокзале и в координационных чатах, потом в осмысление отношений с близкими людьми, которые верили российской пропаганде. Потом на какое-то время тексты на русском языке перестали приходить ко мне вообще. А потом вернулись, но в новом обличии – на смеси всех языков, на которых я ежедневно говорю.

2. Как ты себя чувствуешь в пространстве между языками - татарским, русским, немецким, английским... Это ловушка, челлендж, приключение, что-то другое?

Это всего-лишь отражение моего опыта – как эмиграции так и жизни в колонизированной культуре внутри страны-колонизатора. Следствием последнего стало мое очень ограниченное бытовое знание моего родного, татарского языка, который остался на уровне шестилетнего ребенка – в 6 я пошла в школу, перешла на русский, и узнала, что на татарском говорить немодно и даже стыдно, а вся великая литература русская. Поэтому свои первые романы в 9 лет я писала уже на русском. Теперь, после этой немоты, я поняла вдруг, что всю жизнь обогащала и без того богатую русскоязычную литературу, тогда как татарской современной литературы и так очень мало, квирной и феминистской практически нет вообще (да и татарский язык последовательно уничтожается – см. законы РФ 2002, 2017, 2022 гг). Так родился проект #lostlingual, который через поэзию исследует и отображает, как мой родной язык постепенно замещался другими. Раньше я пыталась перевести пару своих текстов на татарский, сидела со словарем, получилось криво. Теперь я решила не использовать словарь, а писать как есть – если не помню слово на татарском, писать на тех языках, что помню. Во время публикации текстов lostlingual выяснилось, что татарский в моей голове из-за очень ограниченного использования трансформировался в какой-то несуществующий язык, какие-то новые слова и смыслы придумались, новые написания. Это все я оставляю в текстах, не исправляя, как элементы и результаты исследования. 

По пути это все превратилось в приключение! Потому что вдруг письмо на языке, уровень которого кухонный и шестилетний, родил новые формы поэтики и стихосложения. Вдруг из длинной исповедальной поэзии тексты мои превратились в абстрактные, где через звуки и лингвистическую музыку передаются метафоры смыслов.

3. Вот уже несколько лет в Берлине ты ведёшь курсы фем-письма, как это устроено, как работает, каковы результаты для тебя и тех, кто участвует?

Спасибо за вопрос! То, что родилось как курсы фем-письма превратилось в лабораторию, где почти нет элемента преподавания, но есть создание комьюнити, совместная работа над текстами и их обсуждения. Создавалось это из желания увеличить количество женских и небинарных голосов в русскоязычной литературе. Мне в детстве из-за школьной программы казалось, что все великие писатели – мужчины, и если и писать, то стишки – не было репрезентации на должном уровне, ролевых моделей. И хочется дать ту уверенность, которой у меня долго не было, всем, выросшим в похожих парадигмах. В 2022 лаборатория дала новую ветвь – письмо на потерянных родных языках. После создания lostlingual мне стали писать люди с аналогичными историями, но из других культур, с другими языками. И все они тоже всю жизнь писали на русском, и хотели бы, но не видят возможности начать писать на родном, потому что он забыт, украден, остался на детском кухонном уровне. А я говорю: написать стихотворение можно даже зная только одно слово! Одна из участниц мастерской написала прекрасное стихотворение из одного слова на своем потерянном языке – она написала это слово на всех алфавитах, которые сменялись из-за колонизации: с арабицы на латиницу, с латиницы на кириллицу. 

Говоря о результатах – мы издаем наши тексты онлайн в инстаграме и сигме, выступаем в Берлине. 25 мая выступим с лабораторией письма на потерянных языках в рамках выставки өмә. Планируем зин – если современной литературы на наших языках не существует, кому как не нам ее создавать! 

4. Что для тебя самое-самое радостное в творческой практике и как это соотносится с повседневностью?

Писать, делиться этим (как во время встреч лаборатории как и просто в интернете), стоять на сцене – всё это несет мне очень много энергии. Я живу практически двойной жизнью – днем менеджерка проектов, а вечером поэтка. По выходным стараюсь гулять и спать. 

5. Был ли такой случай, когда на твой поэтический текст серьёзным образом повлияли кошки/коты?

Лучший вопрос! На многие мои тексты повлияли коты, многие тексты практически родились из котов, которых у меня три. Текст "котенька" полностью посвящен Муреньке. Не только коты повлияли на мою поэзию, но и на мою жизнь – во многом благодаря им я вообще пишу и жива.

Берлин, май 2023