СВИНЬЯ, ИЛИ О НЕПРЕХОДЯЩЕЙ СУЩНОСТИ
Действующие лица:
СОКРАТ
ГЛАВКОН
ФИЛИПП, свинопас
Место действия: Роща Академа, недалеко от загона для свиней.
[Сократ и Главкон, прогуливаясь, достигают ограды, из-за которой доносится довольное хрюканье. У ограды, прислонившись к дубу, дремлет мужчина грубоватого вида.]
СОКРАТ: Посмотри-ка, Главкон, какое счастливое семейство! Не будешь ли ты столь же счастлив, если я предложу тебе поразмышлять не о прекрасном коне или благородном псе, но об этом существе, столь презираемом в речах, но столь ценимом на пирах?
ГЛАВКОН: О, Сократ! Ты вновь заманиваешь меня в сеть парадокса. О свинье что можно сказать, кроме как то, что она грязна, прожорлива и служит лишь для утоления голода? Её сущность проста и недостойна диалектики.
СОКРАТ: Ах, друг мой, ты судишь по видимости! Не есть ли это уже повод к исследованию? Ты говоришь: «грязна». Но смотри: вот она с наслаждением валяется в прохладной грязи в самый знойный полдень. Разве мудрец, изнуренный летним жаром, не ищет тени и прохлады? Она следует природе, а не мнению толпы о приличии.
ГЛАВКОН: Но она прожорлива и неразборчива!
СОКРАТ: А разве не все живое стремится насытиться? Но в её неразборчивости, как ты говоришь, я вижу великое всеприятие. Дубовый желудь, коренья, остатки трапезы – всё она обращает в свою плоть. Она подобна материи-восприемнице, о которой мы с тобою говорили, – всему принимает форму, всё претворяет в собственное бытие. Не в этом ли мудрость? Она не отвергает то, что дано.
[Филипп, свинопас, просыпается и с недоумением слушает речь.]
ФИЛИПП: Клянусь Гермесом! Я, Филипп, двадцать лет пасу этих хавронь, но никогда не слышал, чтобы о них так говорили. Для меня они – борова да свиноматки, сало да окорок.
СОКРАТ: Приветствуем тебя, искусник в свиных делах! Скажи же нам: когда ты смотришь на свинью, что ты в ней видишь? Только ли грядущий окорок?
ФИЛИПП: Вижу существо понятливое. Позови – идёт. Постучи по корыту – бегут. Знают своего пастуха. Берегут поросят, яростно защищают. Живут сегодняшним днём: поел, полежал, в теничке поспал. Завтра – дело туманное.
СОКРАТ: Слышишь, Главкон? «Живут сегодняшним днём». Не об этом ли твердят нам стоики? «Живи согласно природе, довольствуйся настоящим». Свинья, не ведая учения, исполняет его! Она не терзается воспоминаниями о вчерашней луже и не томится страхом завтрашней бойни. Она – воплощенное «здесь и сейчас». В своей простоте она достигла того, к чему философ стремится долгими годами размышлений.
ГЛАВКОН: Ты хочешь сказать, Сократ, что свинья… счастливее философа?
СОКРАТ: Я говорю, что её бытие цельно и неразорванно. В ней нет пропасти между желанием и его удовлетворением. Её душа, если она у неё есть, едина с телом. Она не стремится к призрачным идеалам справедливости или красоты, ибо её благо – вот этот желудь, эта прохладная грязь, это солнце на боку. Её добродетель – в совершенном соответствии своей природе. Разве мы, люди, можем этим похвастаться? Наши души раздираемы противоречиями, как Пенфея – менадами.
ФИЛИПП: Да уж… Люди – существа сложные. А свинья – она простая. Понятная. Честная, можно сказать.
СОКРАТ: Истинно так! Она не носит масок. Не лицемерит. Её хрюканье есть подлинное выражение её сущности, а не лесть, как наша речь. В её мире нет «казаться», есть только «быть». В этом, Главкон, её совершенство. Она – идеальная свинья. Она полностью реализует эйдос «свинности», данный ей творцом. Мы же, люди, редко достигаем эйдоса «человечности».
ГЛАВКОН: Странный вывод, Сократ. Выходит, чтобы быть счастливым, нужно отказаться от разума, от стремления к высшему, и погрузиться в телесное, как свинья в грязь?
СОКРАТ: Я не призываю хрюкать, друг мой. Я предлагаю увидеть в этом творении природы зеркало, в котором, как в кривом, отражаются наши собственные проблемы. Свинья напоминает нам, что счастье может быть простым и что страдание рождается часто от избытка, а не от недостатка. Она – упрек нашей сложности и нашему вечному недовольству. Она учит нас, не уча. И потому, быть может, мудрейший из людей подобен свинье в том смысле, что он, познав всю тщету человеческих треволнений, возвращается к простому и ясному восприятию мира, но уже на новом витке. Он, как и свинья, довольствуется малым, но не по невежеству, а по великому знанию.
ГЛАВКОН: Значит, в твоих устах «свинья» – не бранное слово, а почти что комплимент?
СОКРАТ: Это слово – повод для мысли, Главкон. Всё в этом мире может быть поводом для мысли. Даже самое простое и презренное. Ибо, как говорит эта скромная жительница хлева, валяясь в грязи: «Не гнушайся мной, философ. Ибо, вглядевшись, ты увидишь в моей простоте – твою запутанность, а в моем довольстве – твою вечную жажду».
[Наступает молчание. Только сонное хрюканье доносится из загона. Филипп чешет затылок, глядя на свиней новым, недоумевающим взглядом. Главкон смотрит в землю, задумавшись. Сократ же улыбается своей тихой, внутренней улыбкой.]
СОКРАТ: Что ж, пойдем. Солнце уже клонится к Гиметту, а наша беседа, подобно свинье, нашла свою тину и успокоилась в ней. Но помни, Главкон, увиденный сегодня эйдос.
ГЛАВКОН: Эйдос свинства?
СОКРАТ: Нет. Эйдос совершенной соответственности вещи самой себе. А это, друг мой, уже очень и очень много.
[Они медленно уходят. Филипп остается один, всматриваясь в своих подопечных.]