СВЕТ И СИЛА, БОГ ЯРИЛО

Доехал до Висбадене, чтобы посмотреть “Снегурочку” Римского-Корсакова в постановке Максима Диденко. Ну что же, прямо в невероятной золоченой шкатулке местного театра, между казино и водами, сгубили нашу девочку под самый корешок — все ради весны. 

В общем, “Снегурочка” поставлена как климатическая катастрофа. Произошло всеобщее похолодание (возможно, это обратная сторона всемирного потепления), человечество - ну то есть, берендеи - живет в палатках посреди заснеженных гор. Мороз и Весна и некоторые примкнувшие к ним, не вполне одичавшие граждане - ученые, которые изучают способы добыть нужные витамины и минералы в одиноких, очень красивых теплицах. Берендей и вообще элита живут под землей, в бункерах, где тепло, и картинно выезжают оттуда на элитном лифте. Все тепло и вообще все хорошее - от геотермальной энергии, поэтому люди поклоняются трубе. И заодно изобрели себе некоторое количество красочных ритуалов, с жестами, танцами и костюмами.

Костюмы и сценографию придумывала Галя Солодовникова, и это, конечно, полный улет. Где-то как бы северное, типа якутское, где-то скорее монгольское. Мизгирь (Jaeyuong Ha) — вот как раз такой, допустим, обобщенный татаро-монгол (так-то он, как вы догадываетесь по имени, кореец), или даже, хочется сказать, половец. Анализ его отношений со Снегурочкой в этом ключе заведет нас далеко — у нее-то никакой внешней национальной привязки нет, условно-европейская девушка в пуховике — но прежде всего это просто красиво. Фотографии не вполне передают, но все же передают. Отдельно оцените головной убор царя Берендея — это буквально та самая труба, которой все поклоняются. Все решено в проверенном временем, но все же неожиданном жанре диорамы, где задник — видео Олега Михайлова, с уходящими в горы продолжениями палаточных городков и набухающими облаками. 

Вообще, действие происходит в “угрюмой стране беспечного народа” (Римский-Корсаков), среди “ленивых, беспечных берендеев” (Кюи), интересующихся только комфортом и удовольствиями — то есть буквально в стране проклятых зумеров-снежинок, и эту тему на радость русскоязычному фейсбуку и висбаденской аудитории 60+ можно было бы о-го-го как развить. Но все-таки фантазия создателей пошла немного в другую, красочно-мистериальную сторону. 

С восторгом, переходящим в сожаление, следует признать, что режиссура, костюмы и сценография несколько затмевает музыкальную часть — сложная партитура и миллион чудовищных русских слов освоены, конечно, но зримо сопротивляются. Снегурочка (Josefine Mindus) довольно бледная (но, правда, говорят, у нее днем раньше была другая сложная опера, так что это, может быть, просто не очень удачное совпадение). Купава (Алена Ростовская) затмевает ее совершенно. Берендей (Fleuranne Brockway) прекрасно выглядит и в целом замечательно звучит, но в этот вечер его временами очень явственно подводил голос — правда, эти нервические срывы очень подходили его образу, потому что и выглядел, и вел себя он как абсолютный нарциссический ебандей.

И именно те места, в которых певцы ритмически расходились с оркестром, неожиданно служили прекрасной иллюстрацией того, как много Стравинский взял у своего учителя — и не только в оркестровке. Римского все больше ценят за тончайшее оркестровое письмо, чем за полиритмические сложности, но в этой постановке они прямо очень хорошо слышны. И то, как из “Снегурочки” вылупляется не только “Жар-птица”, но и “Весна священная” - один из скрытых удивительных сюжетов этой оперы. 

В которую я, честно говоря, погрузился в этот раз не без труда. Когда ее впервые ставили в Met, в 1922-м, критик New York Times писал про “certain sluggishness, not to say long-windedness, in its unfolding” — и вот мне тоже что-то хотелось пробормотать про вялость, многословность и медленный разбег. Ну, три часа впереди, куда торопиться. Но потом она поехала, и даже понеслась, и в конце, конечно, там шарахает такое ослепительное оркестровое солнце, да еще с такими модуляциями, что реально хочется зажмуриться. Финал, кстати, в размере 11/4, для запоминания, которого, как известно, у музыкантов есть популярное мнемоническое правило "Рим-ский-Кор-са-ков сов-сем с у-ма со-шел”.

Это сильный финал, и это страшный финал, прямо ядовитый. Ну, еще и усиленный режиссером, поскольку Мизгирь там умирает не буду говорить как, чтобы не спойлерить, но не в воде. Интересно, что это вторая подряд постановка русской оперы, где режиссеры не доверяют утоплению в либретто, и меняют воду на что-нибудь посерьезнее — “Леди Макбет” Коски, где главная героиня душит соперницу, а потом стреляет себе в рот (потому что надо вовремя с женщинами разбираться и пистолеты не разбрасывать где попало, понял, Шарапов?). Ну и вот “Снегурочка”. 

Но дело не в Мизгире. Давно ли вы перечитывали либретто “”Снегурочки”? Позвольте вас угостить этим фрагментом. 

“Но что со мной? Блаженство или смерть?

Какой восторг! Какая чувств истома!

О, мать-Весна, благодарю тебя за радость,

благодарю тебя за сладкий дар любви!

Какая нега томящая течёт во мне!

О, Лель, в ушах твои чарующие песни;

В очах огонь, и в сердце, и в крови во всей огонь.

Люблю и таю, таю от сладких чувств любви.

Прощайте, все подруженьки, прощай, жених мой милый!

О, милый мой, твоя, твоя!

Последний взгляд тебе, мой милый!

(Тает.)

Купава, Бобылиха, Лель, Берендей, Бобыль, Мизгирь, Бермята, Бирючи и народ

О чудное, неслыханное диво!

Как вешний снег, она пред солнцем тает,

И девушки Снегурочки уж нет...

Мизгирь

Как вешний снег, растаяла она.

Обманут я богами!

Это шутка жестокая судьбы.

Но если боги обманщики,

не стоит жить на свете.

(Убегает на Ярилину гору.)

Народ

(Мизгирь бросается в озеро.)

Мизгирь, Мизгирь, куда ты? Стой!

(в ужасе)

Погиб он!

Берендей

Снегурочки печальная кончина

и страшная погибель Мизгиря

Тревожить нас не могут.

Дочь Мороза,

холодная Снегурочка погибла.

Пятнадцать лет на нас сердилось Солнце.

Теперь, с её чудесною кончиной,

вмешательство Мороза прекратилось.

Весёлый Лель, запой Яриле песню

хвалебную, а мы к тебе пристанем.

Лель

Свет и сила, бог Ярило,

красное солнце наше!

Нет тебя в мире краше.

Свет и сила, бог Ярило,

красное солнце наше!

Нет тебя в мире краше!”.

Вот это “тревожить нас не могут” у современников вызывала скорее улыбку, но сейчас как-то совсем не смешно, потому что современность, где эта сказка стала реальностью, причем ровно с этим образным языческим рядом, подвезли, как мы знаем, довольно быстро. 

Любую оперу нужно, конечно, слушать в контексте того, где она поставлена, тут контекст немецкий, и буклет по этому поводу переполнен отменно скучными эссе про Гольфстрим и Klimakrise. Есть, правда, и отличная статистика: на протяжении последних 100 лет рост немецких руководителей — не ниже 180 см. И исполнитель Берендея тут подобран соответствующий — красивый, здоровенный. 

Но перед премьерой я зашел в местный музей, с выдающей коллекцией. Он странно устроен: половина — модернизм, прекрасная коллекция Явленского, Веревкиной, художников группы “Мост”, вторая половина — зоологический музей, с чучелами. Так что можно выстраивать необычные маршруты - идти от Бойса к чучелам, или от инсталляции Ребекки Хорн с перышками — к реальным коллекциям перышек. И когда к этой логике привыкаешь, поднимаешься на второй этаж, где громадная подборка югенштиля и ар-нуво, решенная в жанре тотальной инсталляции: мебель, картины, фарфор (если свернуть в сторону, там еще внезапно другая тотальная инсталляция, “Красный вагон” Кабакова). И в конце — маленькая выставка политического плаката начала века. И вот ты идешь сквозь километры мятущихся дам начала века, всяких бестелесных духов и снегурочек, тихо тающих под лозунгом "здесь наконец мы в блаженной истоме утонем", и приходишь к Гитлеру. К свету и силе через радость. Вот так “Снегурочка” потом и слушалась, ничего не мог с собой поделать.