СТЕПЬ ДА СТЕПЬ КРУГОМ…

Начало здесь. Я, конечно, понимаю, что из 50 тысяч моих читателей (если суммировать по всем платформам) 95% читает молча, 4% комментирует изредка, когда что-то уж очень сильно заденет за живое, и лишь 1% буквально живет в чате – и строчит, и строчит, и строчит… Рекордсмены аж по 700-800 постов в месяц хреначат, и это в среднем, а в период обострений месячный выхлоп доходит до 1200 посланий.

Нет, это не кремлеботы, те пишут коротко и однотипно, им же оплата не за объем букв идет, а за количество высеров. А стахановцы-комментаторы изливаются многословно, со страстью и упорством. Что ими движет – неразделенная любовь к автору, переходящая в столь-же неразделенную ненависть? Возможно, но большинство просто страдают комплексом проповедника и ищут любую возможность излить миру свои «гениальные» мысли. А поскольку эти товарищи не отличаются большим умом, которое им с успехом заменяет вера в собственную невъ…бенность, то они обычно с апломбом тупят. Тупят самозабвенно, увлеченно и упорото. Поскольку эти трололо создают более 90% комментарийного контента, может сложиться впечатление, что автор всегда пишет только одну ерунду, и лишь комментаторы всегда все понимают; либо то, что читатели – сплошь какие-то дауны.

Но иногда мои посты вызывают мини-шквал обращений в личку от читателей, что искренне пытаются вылечить меня от «заблуждений». Посты о кочевой цивилизации стали для них тем самым триггером, поскольку задели веру в национальную исключительность казахов, туркмен и киргизов, а так же калмыков, бурят, монголов, ногайцев, кумыков и прочих половцев с печенегами. А раз так, значит надо продолжить ликбез. Не то, чтобы я слишком нетерпим ко всякого рода национализму, пусть он носит даже исключительно книжно-историографический характер. Просто я, как человек исключительно циничный, не могу пройти мимо исторического мифа, как хулиган не в силах проигнорировать ни разу не обоссанный им лифт.

Итак, ключевой момент в споре о возможности создания государства кочевников – вопрос о прибавочном продукте. Я утверждал, утверждаю и буду утверждать, что кочевое животноводство в условиях средневековья не создавало прибавочного продукта. Раз не создавало прибавочного продукта, то у кочевников НЕ БЫЛО САМОЙ НУЖДЫ В ГОСУДАРСТВЕ. В данном случае для возникновения государства нет ни достаточных, ни необходимых условий.

При этом, когда безгосударственная кочевая цивилизация соприкасалась с развитыми оседлыми социумами, разумеется, возникали взаимовыгодные симбиозы. Но увы, животноводы занимали в них исключительно вторичную роль. Если между городами и государствами налаживалась караванная торговля, то кочевники могли наниматься для охраны караванов или гипотетически даже для перевозки товаров. Возникал небольшой, но стабильный спрос на лошадей и верблюдов, который они могли удовлетворить. Ну и, разумеется, если рядом с кочевьями существовали города, возникал некоторый рынок сбыта для кож, мехов, шерсти, мяса и молочной продукции. Все это в свою очередь создавало предпосылки для возникновения эксплуатации в кочевом социуме и давало толчок феодальным отношениям. Между государствами периодически возникают войны, соответственно правители заинтересованы в привлечении на службу кочевников, благо, содержать конницу – очень дорого для казны, а всякий кочевник – всадник, в мирное время находящийся на полном самообеспечении.

Вроде бы, вот она – реальная возможность интеграции кочевников в государственные отношения. А, учитывая, что кочевник = воин, а средневековая элита – всегда военная, то теоретически кочевая элита получает в определенных условиях шанс, хоть и не создать свое государство, но занять доминирующее положение в уже существующем.

Все так, но есть нюанс. Если мы поглядим на карту Великой евразийской степи, то увидим, что она только в одном месте широко соприкасается с ареалом земледельческой цивилизации – в Европе. Собственно в Азии степная зона окружена пустынями, тайгой, горами, и разве что на самом востоке степи краешком соприкасаются с земледельческой зоной, где возделывается рис. Конечно, кочевать можно не только по жирной степи, но и по полупустыням, перегоняя стада от одной долины к другой через каменистые и засушливые водоразделы. Опять же, можно летом паси стада на плоскогорьях, а на зимовку уходить в малоснежные долины с высоким травостоем. Поэтому более наглядной будет карта природных зон Евразии:

Очень важный момент, на который следует обратить внимание: Великая степь делится на два географически изолированных региона – условно Забайкальскую степь и Дунайско-Волжско-Иртышскую. Связь между ними носит ниточный характер через Иртышский и Енисейский коридоры (названия даю условные облегчения усвоения материала).

Второй момент, еще более важный, носящий принципиальный характер в контексте рассматриваемой темы: в том случае, если степная и лесостепная зона пригодны для земледелия (это определяется режимом осадков и длительностью вегетативного периода), земледельческая цивилизация всегда вытесняет кочевую. Это правило не имеет исключений и говорит о преимуществе оседлого земледелия перед кочевым или отгонным скотоводством. Я говорю в данном случае исключительно об экономических преимуществах, которые легко выразить в цифрах:

Гектар зернового земледелия дает 1,5 млн калорий в год;

Гектар кочевого животноводства в степной зоне – 0,3 млн калорий (в полупустынях – еще меньше).

Вытесняют – не значит вырезают. Совершенно очевидно, что даже при мирном сосуществовании земледельцев и кочевников, первые быстро нарастят свою численность и займут всю пригодную для земледелия территорию, сужая ареал животноводов. Так же возможна ассимиляционная модель, в ходе которой земледельцы поглощают кочевников, и переход к возделыванию почв самих овцепасов. Скотоводство при этом, конечно сохраняется, но становится пастбищным. Не стоит забывать, что в традиционном обществе преобладало натуральное хозяйство, то есть крестьянин должен был производить весь комплекс необходимых ему продуктов вне зависимости от «рентабельности» отдельного вида деятельности.

Собственно, первая аграрная цивилизация возникла именно в степной зоне – в междуречье Тигра и Евфрата. Венгры когда-то пришли в придунайские степи именно как кочевники, но быстро обратились к оседлому земледелию. То же самое произошло с населением низовьев Дуная и в бассейнах Прута и Днестра (территория нынешних Румынии и Молдавии), а также в Малой Азии (Турция). В итоге мы имеем только два относительно больших пятна контактов между кочевниками Великой степи и аграрными государствами – в Поволжье и бассейнах рек, впадающих в Аральское море, где возник очаг неолитической революции, пускай и периферийный. В междуречье Амударьи и Сырдарьи издревле существовали государства, однако этот очаг цивилизации был изолирован географически (располагался в бассейне внутреннего стока), поэтому шансов на опережающее развитие у него не было. Возможно, единственным драйвером было существование караванной торговли, но она буквально рухнула после создания европейцами системы трансокеанских коммуникаций, вызвав упадок среднеазиатского очага цивилизации. Кстати ровно того же характера тяжелый кризис накрыл в XVI cтолетии и поволжские государства, питаемые магистральным Волжско-Балтийским торговым путем, в который вплеталось среднеазиатское ответвление Великого шелкового пути.

Еще один момент, на который стоит обратить внимание. Природная изоляция двух больших степных зон привела и к культурному их обособлению. Кочевники Центральной Евразии – тюрки, а в Забайкалье – халха (монголы). Поэтому миф о якобы трансконтинентальной монгольской империи – безумная фантазия. Монголы в принципе не могли и не имели ни малейшего мотива прорываться куда-то на запад. ЗАЧЕМ? В случае, если бы экспансия имела место, она бы оставила хоть какие-то следы, и прежде всего в среде кочевых народов Великой степи. Но увы, его нет абсолютно. Калмыки (ойраты) появились в Прикаспии уже в очень позднее время – в период XVI-XVII веков, постепенно мигрируя через Восточную Сибирь из Джунгарии. А в XVIII веке левобережные калмыки ушли обратно (за семь месяцев добрались до исторической прародины по разным оценкам от 50 до 8% переселенцев, потеряв при этом почти весь скот). Правобережные же калмыки то ли не смогли, то ли не захотели присоединиться к исходу, благодаря чему этот этнос сегодня сохранился.

Итак, по большому счету мы имеем одно значимое пятно взаимодействия кочевых и оседлых народов – в бассейне Волги. И снова мы наблюдаем в действии закон вытеснения земледельческой культурой кочевой. Согласно этой модели древние тюрки пришли в Поволжье и Причерноморье именно как кочевники, заняв пригодные для животноводства степные и лесостепные зоны. Много позже случилась мощная экспансия из лесной зоны славянских племен. Связано это с освоением железоделательных технологий. Земледелие в долинах Междуречья и Нила базировалось на природном удобрении наносным илом возделываемых почв во время разливов рек. Собственно пахота для этого не требовалась. Для рыхления земли было достаточно деревянной мотыги.

Земледелие в зоне лесов длительное время было совершенно невозможным, потому что лес надо было для начала свести (подсечь и выжечь). Каменным или даже бронзовым топором это сделать невозможно, только железным (если кто-то желает доказать обратное – попробуйте провести натурный эксперимент). Первичная вспашка земли на гарях так же была невозможна деревянной сохой. Но, самое главное, в суровых климатических условиях Центральной и Северной Европы невозможно построить дома из глины, как в Африке, на Ближнем Востоке или в Средней Азии, и для обогрева жилища во время протяженных зим требуется очень много топлива. Что опять же возвращает нас к родоначальнику северной цивилизации – железному топору – им и избу можно сладить (изначально – землянку и полуземлянку) и амбар для хранения зерна (хранить урожай в герметичных зерновых ямах, как на юге, не очень практично), и дров нарубить можно сколько угодно.

Финно-угорские племена охотников и собирателей были быстро ассимилированы славянами на тех территориях, где земледелие было возможным, а там, где оно нецелесообразно, сохраняли первобытный уклад вплоть до XX века. По мере же продвижения земледельцев на восток и юг они сталкивались с племенами скотоводов, живущими уже традиционным укладом. Те, переняв технологии выделки железа и выращивания злаков, сами переходили к оседлому существованию, сохраняя свою тюркскую идентичность. Там же, где земледелие было не очень актуальным, тюрки практивали привычный кочевой или полукочевой образ жизни.

Наглядный пример нам дают два близкородственных народа – татары и башкиры. Есть различные гипотезы происхождения и разделения этих этносов. Согласно одной модели, единое тюркское племя разделилось по экономическому признаку: оседлые тюрки стали называться татарами, а сохранившие кочевой образ жизни – башкирами. Другая теория гласит, что башкиры изначально были народом мадьярского корня (фино-угры-кочевники), но впоследствии оказались ассимилированы более развитыми тюрками-земледельцами. Так или иначе, мы видим одно и то же – кочевая культура уступает земледельческой, она комплиментарна, но никогда не доминирует.

Если говорить о современных славянских народах – русских и украинцах, то оба они имеют в своем этногенезе и культурном коде заметный тюркский бэкграунд. Формально в русском языке он невелик – порядка 0,2-0,5% слов. Но это потому, что в последние 300 лет мощный поток заимствований шел из европейских языков. Опять же, стоит помнить об эмпирическом законе социогенеза, согласно которому более развитая культура поглощает (ассимилирует) менее развитую, попутно обогащаясь от нее. Поэтому волжские тюрки сегодня обрусели в гораздо большей степени, чем русские тюркизировались. И, повторюсь, ни малейшего монгольского влияния не обнаруживают в себе не только русские, но и тюрки Поволжья, Прикаспия и Причерноморья.

Вернемся к рассмотрению вопроса о невозможности создания государств на экономическом базисе кочевого животноводства. Почему зерно – может выполнять роль прибавочного продукта, а мясо – однозначно нет? Не стоит переносить на прошлое реалии сегодняшнего дня. В эпоху капитализма животноводство – такая же товарная отрасль сельского хозяйства, как и зерноводство. Мясо – вполне себе биржевой товар. Есть даже страны, скотоводство в котором играет заметную роль – Аргентина, Бразилия, Новая Зеландия. Но это стало возможным благодаря развитию не просто международной, а именно глобальной торговли, а также развитию технологий консервирования, заморозки и транспорта. Поэтому я в Грузии покупаю качественную украинскую курятину, дешевую бразильскую свинину и вкусное новозеландское сливочное масло.

Очевидно, что в средневековье подобное было невозможным, перевозились на значительные расстояния из-за колоссальных логистических издержек только высокомаржинальные товары, как например шелк, железо, ювелирные украшения, пряности и т. д. Мясо в отличие от зерна никогда не было «экспортным» продуктом, оставаясь предметом сугубо локального спроса. Однако слово «спрос» предполагает разделение труда – это значит, что существуют люди, производящие что-то иное и обменивающие результаты своего труда на мясо. И что же, интересно, они могли производить в степи и полупустынях? Вокруг на сотни километров только степь, да степь.  И по ней бродят редкие ватаги кочевников, которые пасут все тех же барашков.

Гипотетически можно пригнать отару овец в ближайший город и там продать на ярмарке – обменять на соль, оружие, ткани, ножи и прочую полезную в хозяйстве мелочовку. Но все снова упирается в спрос. Выше я показал, что представляли собой азиатские «мегаполисы» древности на примере «великого» Отрара – селения из глинобитных лачуг на несколько сотен жителей, населенного гончарами. Из «градообразующих предприятий» – караван-сарай и общественная баня. Давайте даже учтем караванный трафик – еще пара сотен человек в месяц. Ок, все они будут съедать по 50 кг мяса в год. Основа питания горожан – всегда растительная, даже сегодня в богатой Европе душевое потребление мяса – 50-60 кг в год в зависимости от страны, в среднем по миру – 34 кг. Вес барана – от 20 до 200 кг, возьмем средний вес в 80 кг и вычтем шкуру, рога и копыта.  Итого – на весь город достаточно будет 500-600 барашков в год или примерном по полтора барана в день. Даже если допустить, что сами горожане не имеют ни огородов, ни домашней животины, такого рода спрос легко удовлетворит всего одна семья скотоводов, кочующая неподалеку. Остальным ловить совершенно нечего.

То есть кочевое животноводство не обладало и не могло обладать ТОВАРНОСТЬЮ. А товарность есть квинтэссенция такого понятия, как прибавочный продукт, без которого не может быть государства. Товарность зернового производства в древности тоже была не ахти. Пускай, грубо говоря, она составляла 20%, то есть 80% произведенного крестьянин съедал сам, а излишек составлял в среднем пятую часть урожая. Вот этот прибавочный продукт и позволял содержать горожанина-ремесленника, попа, воина, купца, управленца и т. д. вплоть до художника и ученого. То есть десять крестьян могли прокормить двух людей иных профессий.

Зерно в отличие от мяса обладало ОТЧУЖДАЕМОСТЬЮ. Его можно было изъять, причем не обязательно силой. Хлебороб ведь был заинтересован в ОБМЕНЕ. Приехал на ярмарку – будь добр уплатить пошлину в виде десятины – и можешь торговать. Собственно, государство крестьянину было полезно именно потому, что обеспечивало возможность обмена. А еще оно предоставляло защиту. Кочевник мог защитить сам себя, поскольку в степи он мог столкнуться только с таким же кочевником. Но если шайка разбойников налетит на деревню и отберет урожай у крестьянина, то крестьянин, если переживет сам налет, сдохнет от голода, а у государства сузится «налогооблагаемая база». Поэтому государство вынуждено охранять земледельца. Конечно, с ростом нормы эксплуатации оно его, по сути, тоже грабило, но упорядоченно, то есть так, чтобы работяга не протянул ноги.

Изъятое зерно обладало свойством УНИВЕРСАЛЬНОЙ ЦЕННОСТИ, то есть было нужно всем, всегда и везде. Его можно было запасать, длительное время хранить, перемещать на любые расстояния, легко измерить. Грубо говоря 700 г зерна – это суточная норма калорий для здорового мужчины, занятого физическим трудом – данную норму калорий можно точно отмерять и на вес, и по объему. Благодаря этому оно может быть эквивалентом стоимости, то есть зерном можно платить за труд так же, как и деньгами. Вот наглядный пример из детально зафиксированного японского опыта (цивилизация риса):

«Хороку – это рис, который в качестве жалованья от сёгуната получали самураи, не владеющие землями. Единицей годового жалованья были иногда упоминающиеся в исторических сериалах мешки хё (например, семья получает 50 хё и содержание фути для 10 человек) и единица объёма коку – к примеру, годовой доход княжества Кага оценивался в 1 000 000 коку.

Объём хё в качестве единицы жалованья определялся сёгунатом как 3 до 5 сё, или 0,35 коку. Обычно в расчётах 1 коку принимали за 2,5 хё, то есть 1 хё составлял 0,4 коку. Таким образом, установленный сёгунским правительством стандарт в 0,35 коку был несколько ниже обычного.

Содержание фути рассчитывалось исходя из того, что каждый служащий в самурайской семье съедает 5 го нешлифованного риса в день, и им выдавали в месяц 1 до 5 сё (0,15 коку) риса. Если фути выплачивается на 10 человек, умножаем это на 10 и получаем 1,5 коку, которые будут выплачиваться в течение 12 месяцев.

Другими словами, в случае самурая, получающего 50 хё и содержание фути для 10 человек, он получает в год 0,35 коку × 50 = 17,5 коку, плюс 1,5 коку на содержание × 12 месяцев = 18 коку, всего около 35 коку. Выплаты происходили трижды в год. Полученный рис меняли на деньги у рисовых брокеров фудасаси».

С теми или иными отличиями подобный принцип действовал во всех феодальных государствах. Как видим, рис, как универсальная ценность, фактически выступал в виде денег. Теперь представьте, могла ли туша барана или лошадиный окорок выступать в качестве эквивалента стоимости? А как у мяса с отчуждаемостью? У земледельца можно было отжать прибавочный продут хотя бы силой – он ничего не может этому противопоставить.

Что могло заставить кочевника отдать кому-то часть своего труда, если он сам в этом не заинтересован? Ты его пойди найди в степи для начала. А если найдешь, что сделаешь с аймаком (родом), в котором три сотни кибиток, способным выставить до тысячи воинов? Аргументом в данном случае стали бы пять тысяч воинов – это целая орда по средневековым меркам, но эту орду на что содержать, если НЕТ ПРИБАВОЧНОГО ПРОДУКТА? Замкнутый круг получается. Все потому, что кочевое животноводство не обладало ТОВАРНОСТЬЮ. Поэтому на данном экономическом базисе принципиально не могла возникнуть такая сложная надстройка, как государство.